Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— До свидания, — сказал Свешников, протянув Вере руку.

— Счастливо!

Он посмотрел ей в лицо, но в маленьком коридорчике было темно, и о чем в эту минуту говорили ее глаза, он так и не понял.

Володька Кормилицын присел напротив, на табуретку, секунду-другую смотрел, как Свешников ловко и быстро пришивает к гимнастерке свежий подворотничок, потом с нескрываемой завистью спросил:

— Выходит, допустили?

— Допустили, — кивнул тот.

Кормилицын вздохнул:

— А меня нет. — Он оглянулся и добавил уже шепотом: — Глазков все дело испортил. Придрался ни за что.

— Он один проверял?

— Капитан Ухалов тоже потом пришел, но… Я спорить и доказывать не стал.

— Чего доказывать?

— Что так лучше…

— Слушай, друг… — Свешников аккуратно обрезал белую нитку бритвенным лезвием. — Если уж говоришь, то хоть по порядку. Чтобы понять можно было.

— Там, понимаешь, две последовательные операции у меня… А я их наоборот сделал.

— Нарочно, что ли?

— Ага! Только так быстрей. А Глазков заметил и сказал, что это нарушение наставления по обслуживанию.

— А ты доказать не мог?

— Ему докажешь! Уперся в наставление, и все! А вас кто проверял?

— Сам командир дивизиона.

Это было вчера, после окончания регламентов, во время совместных проверок ракетного комплекса. Свешников сидел у экрана и отсчитывал координаты целей, которые задавал имитатор. Работалось ему, на собственное его удивление, как-то уж очень легко, и долговязый Жмур, сидевший рядом за дублера, был им доволен.

Командир дивизиона поднялся по железной лесенке в кабину станции, выслушал то, что доложил ему Люльев. Переспросил:

— Кто на индикаторе-то?

— Рядовой Свешников, — повторил начальник станции.

— Гм… Слышал. Ну и как?

— По-моему, неплохо, товарищ подполковник, — сказал Люльев. — Посмотрите сами.

Гришанин сел на вращающийся, с пружинящей спинкой стульчик, на котором за минуту до этого сидел сержант Жмур, и, заметив, что Свешников мельком покосился на него, сказал:

— Не отвлекайтесь. Работайте.

Голос его показался Свешникову глухим и простуженным. Но не строгим.

— Есть!

Он доложил координаты очередной цели, спокойно передал ее на станцию наведения и засек следующую. Чуть-чуть улучшил фокусировку.

— Цель… Азимут… Высота… Дальность…

Опять покосился в сторону Гришанина и теперь увидел его руку, которой он беззвучно барабанил по блестящей, как черное зеркало, панели пульта. Рука была в сине-фиолетовых крупных шрамах. «Ого!.. От чего это?» Доложив очередные координаты, он опять покосился налево — руки командира дивизиона на пульте уже не было.

Минут через пять по системе громкоговорящей связи объявили отбой. Люльев зажег свет.

— Рядовой Свешников? — взглянул на Свешникова командир дивизиона.

— Так точно.

— Сиди, сиди… Тот самый, что перебежал сюда от стартовиков?

— Тот самый, товарищ подполковник.

Свешников глядел на него, не мигая и не отводя взгляда. Он впервые видел командира дивизиона так близко. Усталые серые глаза, морщинки вокруг них; из-под края ушанки, на виске, — седина.

— Хочешь в боевой расчет?

Свешников такого вопроса не ждал: какое дело командиру дивизиона до его мнения и желаний! Он даже растерялся, хотел было, по обыкновению, пожать плечами, сказать «как решите», но вдруг подумал, что будет это глупо и даже неуважительно по отношению к подполковнику: вопрос задан, нужно отвечать. Спокойно глядя ему в глаза, сказал:

— Хочу.

— Можно включить его, Люльев?

— По-моему, можно.

— По-моему, тоже. Экран читает быстро и уверенно, от помех отстраивается умело… Да вот и замполит за него ходатайствовал. — Он посмотрел на Свешникова: — По материальной части что?

— Пятерка, — сказал Люльев. — Он до армии радиотехникум окончил…

— Знаю, знаю. — Гришанин поднялся. — Готовься, солдат, сдавать осенью на третий класс.

— Есть готовиться на третий класс!

К середине дня начался легкий ветерок, а когда дивизион, готовый к заступлению на боевое дежурство, построился на площадке неподалеку от огневой позиции, уже мела февральская сырая поземка и лес вокруг густо и тяжело шумел своими черно-зелеными вершинами.

Свешников стоял рядом со Жмуром и, стараясь подавить волнение, убедить себя, что это ему абсолютно все равно, ждал той минуты, когда будет объявлен боевой расчет, а потом и боевой приказ на дежурство.

Командиру дивизиона, стоявшему в отдалении перед центром строя, поочередно докладывали командиры батарей, начальники станций. Ветер порывами трепыхал полы его шинели, крутил возле начищенных сапог белые облачка снега.

Список боевого расчета читал начальник штаба высоким, как на митинге, голосом. Часть слов трудно было разобрать — ветер относил их в сторону, и Свешников боялся, что пропустит свою фамилию. Но он ее не пропустил, услышал и почувствовал — чаще забилось сердце. «Допустили!»

Потом майор Гаевский стал так же торжественно, уже чуть охрипшим голосом читать приказ на боевое дежурство:

— …На боевое дежурство по охране и обороне воздушного пространства нашей Родины — Союза Советских Социалистических Республик.

По-прежнему мела по площадке мокрая, оттепельная поземка, настороженно и глухо гудел вокруг лес. На белом снегу, прикрытые сверху маскировочными сетями, четко темнели перед строем силуэты спецмашин. Где-то тут же, невидимые, лежали в своих окопах на установках зачехленные ракеты. Небо было мутно-серым, изредка летел с него редкий липкий снежок, падал на ушанки, на погоны, на спины замерших в строю солдат.

Наконец первая смена, подчиняясь команде, пошла на свои боевые места — гордая и серьезная, печатая шаг, как на строевом плацу.

Глядя, как идет строй, майор Колокольцев вдруг спросил себя: почему до сих пор нет торжественного ритуала заступления ракетчиков на боевой пост? Зенитно-ракетные войска существуют не первый год, уже пора было бы создавать свои обычаи и свои традиции.

Как он сам представлял себе этот