Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

— Н-да!..

Глазков очнулся, взял стоявшую на столе бутылку, поднял ее, посмотрел на свет. Пусто. Он знал, что в ней пусто, и все равно посмотрел. Потом поставил бутылку обратно на стол, швырнул в угол погасшую папиросу и лег. Не раздеваясь, накрылся шинелью, уснул быстро, а когда проснулся — за окном уже синел мартовский зимний вечер. Поеживаясь, Глазков неохотно поднялся, включил свет, нашел на столе среди газет и хлебных корок пачку папирос, закурил и лег опять. Курил, стряхивал пепел прямо на пол и все думал, что же ему делать. С академией, конечно, теперь ничего не выйдет: один шанс из ста — Гришанин дал понять это весьма ясно. Значит, надо действовать самому: после дежурства, при первой же возможности, проситься в отпуск. Поедет в Москву к матери (она женщина пробивная!), прощупает кое-где почву, а может быть, даже женится: есть на примете одна студенточка, дочка полковника.

В окошко, над самым его ухом, осторожно и знакомо постучали. Раз-два, потом еще — раз-два. Глазков поморщился: «Явилась!.. Тьфу! Надо это дело кончать! А то влепят в аттестацию моральное разложение — тогда посвистишь!»

Поздно вечером в дивизион неожиданно приехал Астахов. Гришанину сообщили об этом с контрольно-пропускного пункта, едва только за газиком генерала опустился полосатый шлагбаум, и Гришанин невольно подумал: хорошо, что он не ушел домой, остался на огневой, словно сердце чуяло.

Домой его последние дни и не тянуло — слишком уж напоминало ему там все о его личной неустроенности и домашних неприятностях, а здесь, среди людей, он почти забывал об этом, весь отдаваясь во власть служебных обязанностей.

Прикинув, что не позже чем через пять-шесть минут генерал будет здесь, возле командного пункта, Гришанин включил систему громкоговорящей связи и скомандовал всей смене быть на своих боевых местах, потом надел ушанку и поднялся от пульта.

Снежная пыль вихрем ворвалась в кабину, едва он раскрыл узкую железную дверцу. На улице крутила, посвистывала метель — видно, последняя перед идущей с юга весной, — и все вокруг было мутным, черно-серым: не видно ни соседних спецмашин, ни глухой темной стены сосняка напротив. От жгучего морозного воздуха запершило в горле.

Гришанин завернул за угол кузова — здесь не так дуло — и сразу увидел расплывчатый, но очень яркий свет фар. О том, что машина не стояла на месте, а медленно шла прямо к нему, можно было только догадываться по тому, как покачивались, переваливались с боку на бок два огромных горящих глаза газика — в их лучах кружились, бушевали голубоватые хлопья снега.

«И никто не предупредил… Хотя не удивительно: Астахов всегда появляется неожиданно — он не из тех, кто любит, чтобы его встречали чуть ли не с оркестром, парадности не терпит…»

Теперь уже можно было различить силуэт машины. Гришанин чуть отошел влево, чтобы, когда она остановится, очутиться около правой дверцы.

Газик притормозил и сразу же погасил фары. Но открылась сначала не передняя, а задняя дверца, из машины выскочил кто-то высокий и дородный («Липатов», — мгновенно догадался Гришанин), ловко открыл другую дверцу и помог выйти Астахову. «Старые адъютантские привычки», — усмехнулся Гришанин, вспомнив, что когда-то, еще в капитанах, Липатов был адъютантом генерала — не этого, другого.

Генерал Астахов — невысокий и худенький, в бекеше, а не в шинели — несколько секунд потоптался на месте, словно стряхивая с сапог снег, поправил папаху. Шагнув ему навстречу и вскинув, руку к виску, Гришанин доложил, что очередная смена дивизиона находится на боевом дежурстве, все идет в соответствии с графиком, никаких происшествий не случилось.

— Значит, божьей милостью, порядок? — хрипло спросил Астахов. — Знатно! — Он протянул командиру дивизиона руку: — Теперь — здравствуй!

— Здравия желаю! — Гришанин прищелкнул каблуками и, повернувшись к Липатову, козырнул, но уже молча.

Тот тоже протянул ему руку:

— Привет!

— Здравия желаю! — сказал Гришанин и сам удивился — так сухо и казенно прозвучал его голос.

Генерал спросил:

— Шофера-то с машиной куда?

— Можно в штаб… Можно к дизелистам.

— Пусть в штаб. Там хоть погреется. — Астахов повернулся к газику: — Давай, Кузнецов, в штаб, устраивайся. — И потом, когда машина развернулась и отъехала, продолжал: — Метет тут у вас знатно! Еле пробились. Дорогу нарочно, что ли, в порядок не приводите? Ближе к боевой действительности? Или руки не доходят?

— И то и другое, товарищ генерал. Но к весне надо что-то делать.

— Ладно, — кивнул Астахов. — Будем к весне думать… Давай веди к себе, а то тут нас занесет. Ишь как разыгралось!

Из кабины КП генерал связался со своим штабом, сказал, что находится у Гришанина и пробудет здесь, как предполагалось по намеченному плану.

Это было сказано так, что Гришанин насторожился: слишком похоже на какой-то код, на подтверждение какого-то ранее отданного приказания.

— А нам, Петр Иваныч, — повернулся к нему генерал, — распорядись, пожалуйста, чтоб в штабе пару коек поставили. Дорога дальняя, намотались порядком!..

Кажется, волнения Гришанина, были напрасными: Астахов в сопровождении Липатова прошелся по позиции, заглянул в укрытия и в кабины спецмашин, ни за что не ругал и не хвалил и около двенадцати решил укладываться спать.

— Ты давай тоже иди отдыхай, — сказал он Гришанину, стягивая белые, по носку и по пятке обшитые желтой кожей, бурки. — А то, говорят, у тебя супруга не любит, когда ты поздно задерживаешься… И вообще — у нас ведь тоже номинально семичасовой рабочий день. Так что давай. Делами будем завтра заниматься. Вот тогда уж ты у меня побегаешь!

Это было похоже на приказ, и Гришанину пришлось подчиниться, идти домой.

За воротами городка метель, казалось, была еще сильней. Командир дивизиона шел почти на ощупь, твердо ступая сапогами по оледенелому насту утоптанной тропки, но почти ничего не различая вокруг. Высоко над его головой, в мятущейся черно-серой с проседью снежной мгле, раскачивались, гудели мохнатыми заснеженными вершинами сосны, в офицерском городке не было почти ни одного огонька — так, кое-где, вразброс посвечивали сквозь туман золотисто-желтым два-три окошка.