В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

И вот Комаркова перед его глазами. Аркадий Денисович решил, что вернее всего будет сесть в сторонке, закрыться газетой, может, Надежда это поймет и оценит: не хочет фальшивить, и то ладно.

Нет, и это ей не по нраву — вон как взглядом задирает. Ну и пусть задирает! В конце концов, он просто обманывает себя, что безмерно счастлив от ее сладкого ига, пусть все летит в тартарары, ему не привыкать.

А второй голос в Аркадии Денисовиче умолял: возьми себя в руки, это глупо, дико все разрушить в один миг, что так трудно налаживалось. Ломает, гнет, мнет себя, как глину, Ганин, а черт все равно ворочается в нем, бодается, скребет когтями. Отложил Аркадий Денисович в сторону газету, сел за стол, о здоровье у старой справился.

— Разрешите, Дарья Николаевна, я вам чайку налью, — изо всех сил старается он быть любезным.

А Надежда Ивановна смотрит на все это и улыбается странно как-то, того и гляди и тут найдет, к чему придраться. Ну что, что он должен еще сделать, чтобы ублажить эту старуху?

И вдруг Аркадий Денисович сказал:

— Ох, и боялся я тебя, Дарья Николаевна. Уж больно ты резала правду-матку в глаза.

Надежда Ивановна неожиданно расхохоталась. И странно, похоже, чем-то на сей раз понравилось ей признание Ганина. Подошла сзади к гостье, обняла ее, прижала голову к ее голове.

— И хорошо, что было именно так. — Помолчав, добавила, глядя на Аркадия Денисовича почти дружелюбно: — Ничего для меня нет приятнее, как услышать от вас именно эти слова.

Комаркова улыбнулась Ганину, чуть притронулась к его руке в знак полнейшего с ним примирения. После долгого молчания сказала с той высоты, которую давно одолела, поднимаясь над тщетой суетного.

— Я вот Лизу сегодня послушала, объясняла мне, почему от нас не сбежала со своим Валерой. Им дальше жить, свои порядки устанавливать. Однако же и они, может, когда-нибудь взвалят на спину тяжкий груз, да и споткнутся. А потом утрут пот с лица и дальше пойдут. А как же вы думали? Жизнь есть жизнь, и не быть ей гладенькой, вот как это блюдечко. Ну я пошла к Послушнике.

И когда остался Аркадий Денисович один, он еще долго думал о Комарковой. Что же в ней такое кроется? Вот вроде бы только сегодня до конца и разглядел, насколько незаурядна как человек старуха эта. И стало ему тягостно от такого открытия, потому что само собой напрашивалось: а насколько же мельче ты сам, если только теперь и смог постигнуть истину о Комарковой.

Оставив газик в дубняке, Соколов вышел на новь, подготовленную Старосельской ММС для сдачи совхозу. Следом за ним, с обреченным видом, шел директор ММС Раззуваев. Был он высок и нескладен, с маленькой птичьей головой.

Анатолий Петрович удрученно оглядывал новь, на которой, судя по всему, в этом году ничего не посеешь и не посадишь: то там, то здесь упрямо щетинилась незапаханная дернина, торчали невыкорчеванные корни, надолбами возвышались камни.

Прежде чем начать нелегкий разговор с директором ММС, Соколов присел на камень, закурил, боясь не сдержать свое ожесточение. А для этого было немало причин.

Посевная складывалась драматически: вымерзли озимые, а на поля обрушился истинный суховей, пожирающий влагу. Предстояло заново пересеять поля под озимыми, а это значит, что объем посевной увеличился вдвое, намного больше потребовалось механизмов, машин, семян.

Уже десятый день Соколов ездит по районам области. Закроет глаза и видит, как мимо него проплывают тысячи людей с запыленными лицами — одни зубы блестят. Ведут, ведут свои машины чумазые люди по дымящимся от пыли, иссушенным ветрами полям. И хочется Соколову предостерегающе поднять руку и сказать тем, кто призван совершать свой особый посев в душах этих людей: не смейте говорить им под руку вещи, на которые мы были горазды еще так недавно, не смейте, их поучать; не дай бог, если кто-нибудь из вас сорвется и вымолвит не только грубое слово, а просто неосторожное, бестактное. Уже довелось ему лично самому выставлять на всенародное посмешище этой весной до десятка таких настырных советчиков, у которых все повадки известных недоброй памятью недавних толкачей.

По области покатились слухи, как секретарь обкома беспощадно отстраняет от горячих дел этой раскаленной посевной всех, кто так и не преодолел злополучный барьер беспардонного администрирования.

Раззуваев ходит по нови, то корень ногой покачает, то гриву незапаханной полыни притопчет, боится глянуть в сторону призадумавшегося секретаря обкома: уж больно он глубоко и часто затягивается, прикурил от первой сигареты вторую.

А Соколов между тем упрямо усмирял себя, все больше утверждаясь в мысли, что он прекрасно видит общую картину посевной в области, нет перед ним белых пятен, ясно, на что способен каждый район. Да, он улавливает ритм посевной и отчетливо ощущает разницу с тем, что было не так и давно. Вот насторожи ухо, и ты уловишь разницу хотя бы в том, как звонят телефоны. Не рвут люди голосовые связки, а главное, нервы, жилы не рвут в панической сутолоке, в бестолковщине. Не ищут спасения в благополучных показателях графиков. Ох уж этот график ради графика — мина, подложенная под уборочную. И кем подложена? Ведь не всегда тот или иной показатель в этом графике был фикцией. Да, такие-то поля точно засеяны к такому-то числу и даже часу, а их надо было засевать с точки зрения здравого смысла на день-два позже и совсем не той культурой. Иногда именно фиктивный показатель в графике спасал положение: указали десять гектаров овса, а засеяли пятьдесят или, наоборот, заняли под кукурузу десять гектаров, а показали пятьдесят.

Анатолий Петрович почти физически слышит надрывный звон телефонов, доносящийся оттуда, из пятидесятых годов. Не умолкают телефонные трубки с голосами угрожающими, умоляющими. Мчатся курьеры с телеграммами, помеченными — «срочно», «молния». И порой метали люди громы и молнии не потому, что были бездарны, скорее, были безоружны: не хватало техники, семян, квалифицированных механизаторов.

Многие из этих бед ушли в прошлое. Но мечут ли громы и молнии запарившиеся люди нынче? Случается, и не так уж редко. Есть, есть еще в области такие неблагополучные точки,