В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Не хочется Анатолию Петровичу начинать разговор с Раззуваевым. Куда приятнее хотя бы мысленно продолжить разговор с трактористом Василием Крапивиным. В памяти всплывает лицо человека, которому сам бог предопределил быть атаманом: удалью дышала вся его завидная стать, своеволие выдавали жесты, взгляд звероватых глаз из-под козырька побитых сединой волос.

Лет пятнадцать назад спел Крапивин Анатолию Петровичу частушки, так спел — до сих пор помнится.

Приехал Соколов в посевную на поле, где тоже вымерзли озимые. Ничего, кроме проса, уже не могло здесь вызреть. А из района строгий наказ — засеять яровой пшеницей. Остановил Крапивин трактор перед начальником из области, загреб полные пригоршни иссушенной земли, которую только что засеял, почти ткнул ему в лицо:

«Похороны это, начальничек, а не посевы! Пшеничку, начальничек, хороним без попа и музыки!» Высыпал землю под ноги Соколову и вдруг сорвал с себя кепку, швырнул оземь, поднял, да еще и еще раз шмякнул ее. «Э, хоронить, так уж с музыкой!» И пошел, пошел в пляску, припевая такие непристойные частушки, что Соколов повернулся и пошагал прочь. А за спиной его бесновался вышедший из берегов человек. И что-то заставило Соколова к нему вернуться. Ему было страшно подходить к Крапивину, но он шел, чувствуя в себе озноб потрясения, шел не затем, чтобы усмирить тракториста начальственным окриком, но и не находил слов, чтоб успокоить его.

«Э-эх, начальник, уйди! Заклинаю господом богом, уйди от беды!» — почти умоляет Крапивин, а лицо перекошено бешенством, и уже невозможно смотреть в его страшные глаза.

Соколов осмелился положить руку на плечо тракториста, тихо сказал: «Отдышись». И с такою тоской и сочувствием он сказал это, что Крапивин крепко-крепко зажмурил глаза, и Анатолий Петрович увидел, как на запыленном лице этого сущего дьявола вдруг образовались две бороздки от слез.

«Ну хорошо, что ты сказал мне это словечко. Хорошо-о‑о, начальник. А понужать вздумал бы — заплакали бы две бабы-вдовы, твоя и моя...»

И вот сегодняшним утром Анатолий Петрович сидел с Крапивиным на «кировце», тянувшем сеялки едва ли не на том же поле, которое нынче опять пришлось пересевать, на сей раз в сеялках было просо.

«Трудненько нонешней весной, — приговаривал Василий Крапивин, орудуя рычагами трактора. — Ничего, одолеем, осилим, едрить его в тарантас! Все равно без зерна не останемся. Пшенная каша — это вам тоже хлеб». Соколов не решался напомнить Крапивину их первую встречу, но тот напомнил сам. «Как же это вы меня тогда пощадили? Могли бы... за угрозу жизни... взять за штаны». — «А как же ты меня пощадил?» — «Да уж не потому, что передрейфил. Э, были бы вы каким-нибудь дворянским сподручным... при подобной лютости вмиг порешил бы. А то человек, как ни говори, от своей власти...» — «Значит, врагом ты меня не считал». — «Какой там враг, вот если, не про вас будь сказано, дурак — это верно. Ну разве может разумный человек зерно в земле предавать смерти? Убийство, да и только. Ох и обидно было, что такие набитые дураки, горлопаны, не чем-нибудь, а советской властью стращали. А нам все думалось... горлопаны это так, по чьей-то дурости, по недомыслию и власть тут ни при чем. Потому-то мужик не брался за топор, как, бывало, до революции, не пускал красного петуха». — «Но было же, даже в зеленые банды уходили». — «Так то какой мужик, то мужик кулацкого заквасу. А я толкую про те времена, когда деревня уже была без куркуля».

Ах, Крапивин, как много ты объяснил из того, над, чем ломают головы советологи, поседевшие и полысевшие над загадкой: так что же сделала Советская Россия с мужиком?

Да, он плакал порой, когда вел своего савраску на общий двор первых колхозов. Но и светилась в глазах его надежда на лучшую долю, когда он называл свой колхоз «Красная звезда» или «Новый путь». А был тот путь неизведанным и в такую крутую гору, что крестьянину жутко иногда становилось. И если уж серьезно судить о нем, то оцените и то поле, на котором заводы выросли, города, армия, сокрушившая фашистскую Германию. Рабочим стал бывший крестьянин, ученым, воином. Ну а тот, кто все-таки не оставил пашню, что стало с ним? Да ведь строил и строит жизнь «без кулацкого заквасу». И есть, есть в его душе иной «заквас», который помог, допустим, Крапивину вынести все невзгоды. И вот в этом «заквасе» и весь секрет...

Соколов опять мысленно поднимает руку в нетерпеливом яростном остережении: не смейте, господа советологи, утверждать, что Крапивин разлюбил землю, что он не понимает ее, он просто получил куда позже, чем ваш фермер, технику, удобрения, агрономические знания. И это не его вина и не вина страны, на просторах которой он возделывает свои поля, — так уж было предопределено самой историей. Но если вас занимает человек, его душа, сущность его, то поставьте рядом Крапивина и вашего фермера. Чувствуете разницу? Крапивин не хищник. А ваш фермер, даже если природа сотворила его сущим ангелом, вынужден вскармливать в себе хищника, иначе сожрут его самого.

— Вот она, разница, — сказал Анатолий Петрович вслух.

Директор ММС вскинул голову, как бы спрашивая, о чем речь?

— И вы, товарищ Раззуваев, хотите, чтобы Крапивин на этом поле заткнул за пояс какого-нибудь американского или канадского фермера? — Соколов встал, подошел к невыкорчеванному корню. — Нет, вы предоставьте Крапивину равные возможности с тем фермером, чтобы и машины, и удобрения, и поле — все одинаково. Тогда человечество убедится, что именно Крапивин в грядущем способен накормить его досыта, спасти от голода. Вот какая у нас с вами задача, товарищ советский руководитель. Я вижу, вы озадачены: не перегрел ли секретарь обкома голову?

— Да нет, я, собственно, отлично понимаю, о чем вы...

— Тогда почему торчит здесь этот корень?

* * *

Зло сдвинув шляпу набок, Соколов ухватился за корень, оскалившись, рванул его один раз, другой. За этим занятием и застал его председатель облисполкома, неожиданно вынырнувший из пролеска на газике.

— Тебя-то мне и надо! — Анатолий Петрович показал на неподатливый корень. — А ну давай корчуй. Надо же наконец выкорчевывать нам в себе... — Не договорив, опять ухватился за корень, от натуги наливаясь кровью, даже взбухли жилы на шее.

Зимин смотрел на секретаря обкома с некоторым