Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
А Тимчук, сбавив голос, отвечал уже по-военному:
— Здравия желаю! Никак нет, пока не арестован… Так точно, у меня находится!.. Есть, будет исполнено.
Волошевский, — понял я. Меня разыскивает. Да и пора явиться — «полдесятого…»
— Гм… — гулко прочистил горло Тимчук. — Вызывает начальство.
— Я догадался.
— Один пойдешь?
— А вас приглашают?
— Да так, не поймешь, — уклончиво ответил Тимчук, и я понял, что приглашали, но не настойчиво, а Тимчуку идти не хочется.
Я поднялся, прошел к вешалке, натянул плащ. Чувствовал я себя скверно, словно с похмелья, а в голове все вертелась и вертелась, словно заезженная пластинка, реплика Тимчука: «Пустяки. Был один, говорят, звонок дежурному… Пустяки…»
— Так кто из ваших разговаривал с этим самым, по поводу директрисы седьмой школы?
— А ты думаешь, серьезное? — вопросом на вопрос ответил Тимчук, и я понял, что он не знает, с кем из дежурных говорил тот о Кире Серафимовне. Забыл Тимчук, забыл…
Шел дождь. Холодный, с порывами ветра. Даже не верилось, что вчера уже было так тепло — хоть в костюме гуляй. А сегодня, того и гляди, снегу натянет. Пока перешел площадь Памяти павших, продрог. А площадь-то метров сто…
Не раздеваясь, прошел сразу в кабинет к Волошевскому. Но оказалось, он в прокурорском кабинете, а это было безошибочным признаком, что у нас важные гости. Значит, Галочка уже здесь. С чем она пришла?
Они беседовали. Мило так, изящно… О трудных подростках. Об ожесточении нравов. О мерах превентивного характера…
— Вот, — протянул мне папку-скоросшиватель — объемистую, надо сказать, — мой шеф. — Знакомься и заканчивай. Галина Андреевна проделала за нас с тобой поистине титаническую работу. Удивляюсь! Восхищаюсь!
Я в общем-то — тоже: столько допросить за два дня!
— У тебя есть какие-нибудь соображения по этому делу? — деловито осведомился Волошевский.
Я встряхнулся — заставил себя встряхнуться. Я понимал, как много сейчас значит мой точный ответ. Но что я мог противопоставить «железной» аргументации Галочки? Один лишь невыясненный звонок дежурному горотдела? «Опять эмоции вместо фактов, — поморщится Волошевский. — Краскова дала новые показания, фактически не отрицает, что прежним заявлением прокурору области пыталась выгородить себя…» — «Значит, взяла всю вину на себя?» — «Степень ее вины, я надеюсь, ты установишь сам…» — «Значит, двести восемнадцатая прим?..» — «А ты как думаешь?»
— Я считаю, что с арестом Кружкова надо повременить. Да, я понимаю, что все улики против него: организатор бандочки, участвовал в соревнованиях, последний, кто видел и держал в руках пистолет, скрылся от ареста… Но это же все, согласитесь, косвенные улики — ни одной прямой! Показания свидетелей, перекрестные допросы… Убеждает, впечатляет, да! Может, и судей даже убедит…
— Не понимаю, — перебил меня Волошевский. — Если даже для суда убедительно…
— Неубедительно! — не выдержал, взорвался-таки. — Неубедительно прежде всего потому, что никакой бандочки не существует — натяжка лейтенанта Латышева и его активистов. Неубедительно потому, что об участии исключенного девятиклассника Кружкова в качестве подставного лица знало чуть ли не полшколы. Директриса во всяком случае точно знала. И не только знала, но и дала понять, что в случае успеха команды с участием Кружкова она, возможно, пересмотрит свое прежнее решение и вернет исключенного в школу. Скажите, зачем в этом случае Кружкову идти на кражу оружия? Он же рвется вернуться в школу!
Волошевский помрачнел. Сидит, насупившись, барабанит пальцами по столу… А Галочка? Впервые за весь разговор я посмотрел на Галочку. О, боже! Такая саркастическая, такая убийственная улыбка!
— Откуда у вас, Валентин Александрович, такие сведения?
И тон — под стать улыбке. Эх, Галочка, Галочка…
— Тимчук допрашивал родителей.
— Но это же заинтересованные лица! — воскликнул Волошевский. — Как они могут дать объективные показания?
— Могут. Родители убиты горем, они потеряли сына — неужели это трудно понять? Кстати, они не знали, что выдана санкция на арест их сына, он из дому исчез раньше.
— Ну и что?
А это уже Галочка. И в голосе заинтересованность…
— А то, что родители сами обратились за помощью в милицию — помочь найти их сына.
— Ну и логика!
А это — Волошевский. И через пять минут такого обсуждения мне вторично, на этот раз уже тоном приказа, было сказано:
— Знакомься и заканчивай. Кружков не мог провалиться сквозь землю. Выяснить адреса всех родственников, приятелей. Мы не можем в этой ситуации медлить ни минуты: преступник вооружен, отлично стреляет, характер тебе известен. А в отношении Красковой… Ваше мнение, Галина Андреевна? Можно ей инкриминировать двести восемнадцатую прим?
Галочка передернула плечами.
— Я должна ее еще раз допросить.
— Новые соображения?
— Да. Надо же выяснить, почему Кружков узнал о санкции на арест заблаговременно.
И вновь саркастическая, на этот раз мимолетная улыбка-усмешка.
— Значит, вы сегодня еще не уедете?
В голосе Волошевского вежливое любопытство. Сегодня? У меня что-то дрогнуло внутри, а может, и на физиономии, и мгновенно все — и Тимчук со своим загадочным звонком, и властная мама-директриса седьмой школы, и даже отчаявшаяся Маша, — все вылетело из головы. Что случилось? Она же еще два дня должна быть в Губе… Муж затребовал назад? Дознался, куда его… Я так и не подобрал нужного слова, на языке вертелось «благоверная», но по отношению к Галочке это слово было явно «не тово». Я во все глаза, не стесняясь, смотрел на Галочку, я чувствовал, что она ощущает мой взгляд — вся подтянулась, зарделась (вот что удивительно!) слегка даже…
— Я утром звонила домой — приступ у мамы прошел. Поеду ночным поездом. Муж меня встретит. Я хочу все-таки понять эту Краскову: почему она так завралась? Даже сейчас у меня такое чувство, что она что-то по-прежнему скрывает. Городит одну ложь на другую. Если вы ничего не имеете против, я еще раз побеседую с ней, ну,