Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Не могу. Ничем не могу заниматься. Стоят, понимаешь, перед глазами мальчишечьи рожи… Как орали, а? Снять ее, к чертовой матери, надо — директоршу ихнюю! А ведь не снимут — заслуженная… Охо-хо!

Поднял с рычажков трубку рации, пощелкал кнопкой вызова, подул в микрофон…

— Что вы там — заснули? Как начальника нет на месте, так сонное царство?

В трубке зашипело, затрещало, и вдруг громко, на всю машину разнеслось:

— Так я вас вижу, товарищ майор.

Тимчук озадаченно посмотрел на трубку. Шофер опять заулыбался — на этот раз вежливо, скрывая улыбку.

— Ну и что? — рассвирепел Тимчук. — Какая обстановка в городе?

— Никаких происшествий, товарищ майор, — доложил дежурный.

Тимчук пожевал губами, опять вздохнул и нажал на кнопку:

— Ну, раз никаких… Обедать поехал. Дома буду. А если из седьмой школы будет звонок или что иное — поставить в известность без промедления!

— Есть, товарищ майор.

И снова «дворники» метались по ветровому стеклу суматошно и без толку. Снег шел густо, как в декабре, покрывая дома, дорогу и бульвар белым печально-праздничным нарядом.

— Тебя домой завезти? — не оборачиваясь, спросил Тимчук.

— Да нет… Мне, собственно, надо бы в прокуратуру.

— Ага, — сказал Тимчук. — А сейчас обеденное время. Со мной пообедаешь. Нечего тебе сейчас делать на службе. Дело надо довести до конца.

Ах, вот почему он не хочет отпускать меня! Вместе, мол, заварили кашу с девятым классом… А в прокуратуре меня, возможно, ждет Галочка.

— А может, девятый класс здесь ни при чем? — сказал я, обращаясь скорее не к Тимчуку, а к самому себе. — Ну, боролись, ну, обижены…

— А звонок? — обернулся Тимчук.

— Ну и что? В классе двадцать восемь, а пистолет мог взять один. А теперь, когда дело зашло так далеко… Отмолчится.

— Чего ты запаниковал раньше времени! — разозлился Тимчук. — Идея насчет эксперимента твоя?

— Моя.

— Митинговал с директоршей ты?

— Я.

— Правильно митинговал?

— Правильно.

— Значит, и все остальное правильно! — отрубил Тимчук. — Мальчишкам надо верить. А не умеешь ждать… Ждать — это тоже дело. Может, и важнее даже всяких там митингов.

И мы ждали.

Около четырех Тимчук наконец сдался:

— Гм… М-да. Я этого капитана Николаева… Охо-хо! К нему за помощью, а он… М-да.

— А может, нам еще раз побеседовать с Красковой? — предложил я. — Вдруг прояснится что-нибудь новое?

— Вот и побеседуй! — окрысился вдруг Тимчук. — А с меня этих бесед довольно. Поехали!

Тимчук наш провал с «психологическим экспериментом» переживал, не в пример мне самому, горько и болезненно. Я старался на него не глядеть. И Сергей — шофер, тоже почуяв настроение начальника, вел себя в машине как мышь — тихо и незаметно.

— До свиданья, Борис Степанович, — выбрался я из машины первым. А Тимчук даже головой не качнул в ответ. Рассвирепел. Ну и ну…

Снег падал мягкими легкими хлопьями. Неторопливо покрывал дома, бульвар, улицу… В такой же снегопад, только в декабре, мы возвращались с Галочкой из кино, и она сказала: «Ну, вот мы и дома». Нет, немного не так. А как? Не помню… Неужели она все еще терзает Краскову? Своего «двойника»… За что? За что… Как она сказала? «Надо же выяснить, п о ч е м у  Кружков узнал о санкции на арест заблаговременно». Да, она именно так и сказала: п о ч е м у. Но на самом деле она, конечно, хотела сказать: о т  к о г о… Действительно, от кого Кружков мог узнать о предполагающемся аресте? Не от самой же Галочки… А Тимчук? «Парня об аресте предупредили не они, а кто-то из школы. Уловил? Из  ш к о л ы!..» Но если бы Тимчук знал твердо, что это так, что Кружкова об аресте предупредил кто-то из школы… Он бы сказал, откуда у него такие сведения — конечно же! Значит, у Тимчука тоже только подозрения…

Да, это часто бывает так: накапливаются, накапливаются какие-то слова, фактики, впечатления — сплошная пестрота, сам черт в этой каше ногу сломит, и вдруг включается «автономное существо» и совершенно неожиданно заявляет: «Из  ш к о л ы!..» Недаром Тимчук такой злой и ничем не может заниматься — это у него в голове застряла «заезженная пластинка». По себе знаю: «Пустяки… Пустяки…» Хм… А почему все-таки провалился «психологический эксперимент»? «Я ничего ему не обещала». М-да… Тут где-то у нас осечка. Тут. И чего я разорался на директрису? Как сказал Тимчук? «А ведь не наори Николаев на парня…»

И вдруг, совсем уж не к месту, вспомнилась прошлогодняя… Да нет, года два назад!.. Под Новый год… Я не очень люблю такие встречи — со своими бывшими однокашниками, хотя и не так уж часто они случаются. Тут все дело в том, что я детдомовский. До пятого класса. А потом… Большинство определилось в «фэзэушники» — тогда в Верхней Губе было два ремесленных училища… И лишь небольшая часть была распределена по городским школам. Мне досталась третья, в центре. И в пятом классе детдомовских нас оказалось всего трое…

Да. И вдруг — идет навстречу… А ведь фамилию я его забыл. Правда, учился вместе с ним всего год… «А, страж закона! — кричит, протягивая руку. — С наступающим, чтоб все сбылось…» А потом вдруг: «Слушай, дорогой, напиши открыточку нашей директрисе. Ты понимаешь, бзик, конечно, у старухи, но уважать надо. Что тебе стоит?» — «Какой бзик? Какой директрисе?» — «Да ты что? С луны свалился? — удивляется однокашник. — Весь город знает, что Кира под Новый год украшает елку поздравлениями своих бывших учеников! Представляешь, картинка? Сидит в своей директорской квартире с бокалом шампанского перед елкой… Ха! А вместо игрушек — открытки…» — «Какая Кира? О чем ты?» — «Да ты что? Не помнишь историчку? Ну, которая нам вдалбливала, что науки науками, а история — превыше всего. Забыл?» — «А-а…» — «Нет, ты всерьез забыл? — наседал однокашник. — Ну, брат, это тебе, детдомовскому, совсем уж непростительно. Она за вас горой… Что, не знаешь?» — «В первый раз слышу». — «Ну! — удивился еще больше однокашник. —