Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

«Полный порядок, — повторил про себя Гришанин. — Двадцать пятого встают на боевое дежурство… Без меня».

За полчаса до построения к штабу наверняка подъедет крытый газик командира части. Из него выйдут сам командир, два автоматчика и последним — высокий статный старшина с зачехленным знаменем в сильных руках. Дивизион построят на позиции при развернутом знамени — независимо от того, дождь там сейчас или ясно. Осенний сырой ветер будет развевать красное полотнище, шуметь в сосняке, колыхать полы шинелей. Но перед строем уже не Гришанин, а Ребров.

— Дивизион! — скомандует новый командир. — Под знамя — смирно!

Список боевого расчета и приказ о вступлении на дежурство огласит начальник штаба. Потом Ребров даст «Вольно».

Ребров, а не Гришанин…

— Двадцать пятого? — переспросил Гришанин. — Тогда успею.

Бочкарев не понял:

— Ты о чем?

— Надеюсь к двадцать пятому вернуться в дивизион — за отцом… Ну и за вещичками. Получится?

— Постараюсь. Но…

— Хочешь спросить, какой в этом смысл — успеть к заступлению?

— Вот именно.

Гришанин вздохнул:

— Все равно не поймешь.

Ему стало тоскливо и одиноко — так же тоскливо и одиноко, как было в первые дни в санатории. И чтобы сбить с себя это настроение, он спросил:

— Глазков тут у вас в бюро пропусков… Знаешь такого?

— А! Зятек! — засмеялся Бочкарев. — Кто его не знает! Это зять нашего Толоконникова… Инженер этот Толоконников — божьей милостью! Специалист — каких поискать! Но как человек — б-р-р… Бывает же такое сочетание! Единственная дочка заканчивает институт, а зять на значительном отдалении. К чему это приведет? Ну и так далее. Ухитрился вытянуть Глазкова сюда… Устроили все, когда я в отпуск ездил.

— Этот Глазков у меня командиром огневого взвода был, — сказал Гришанин.

— Вот как! Ну и черт с ним! По-моему, потеря для дивизиона невеликая!

Колокольцев выключил электробритву и сразу почувствовал облегчение — его почему-то всегда раздражал ее дребезжаще-ноющий металлический звук. «Не могут придумать ничего потише. Конструкторы!»

Ему показалось, что подбородок побрит не очень чисто. Поглаживая его левой рукой, он наклонился ближе к зеркалу, увидел отражение жены: она стояла перед стареньким, с раскрытыми дверцами шифоньером и выбирала, какое надеть платье. Брала одно, другое, третье, брала, встряхивала и недовольно вешала обратно.

— Ириша, у нас осталось всего десять минут! Опаздывать неудобно.

Жена обернулась:

— Я уже, уже!..

— Димка одет?

— Да.

— Ну, хорошо. — Колокольцев поднялся, опять погладил подбородок. — В твоем распоряжении пять минут. — Он повторил: — Опаздывать неудобно. Все-таки первый раз.

— А что, новый командир дивизиона не любит, когда опаздывают?

Колокольцев присел в кресло около кровати, взял лежавшую рядом на столике газету:

— Я сам этого не люблю. Мы приглашены на девятнадцать и должны быть ровно в девятнадцать.

— Надеюсь, его жена не похожа на сиятельную Валерию Александровну?

— Не знаю. Я видел ее всего один раз. Позавчера, когда они приехали.

Ирина чуть насмешливо поглядела на него из зеркала с внутренней стороны дверцы:

— И как?

— Издалека не разобрал. Видел, что не одна — с дочкой. Дочке лет пять.

Иван Фомич, сидевший на диванчике в проходной комнате (здесь, на этом диванчике, он и спал), поднялся, увидев их, стараясь казаться веселым, спросил:

— Пошли, значит?

— Пошли.

— Ну, погуляйте, погуляйте! Дело молодое!.. А Димочку-то оставили б. Я его тут и покормлю, и спать уложу…

— Спасибо, Иван Фомич, не беспокойтесь, — сказала Ирина. — Пока ему спать, мы придем.

— Да какое это беспокойство! Я вам для удобства хотел. Ребята ж, они поговорить спокойно не дадут. Надоест вам там — пусть домой идет. Я присмотрю.

— Бодрится, — вздохнул Колокольцев, когда они вышли на крыльцо. — А как в глаза ему поглядишь — тоска. Тоска, тоска… Страшно становится. Сдает старик.

Было еще светло, но уже по-осеннему прохладно. В соснах вокруг офицерского городка глухо шумел ветер, гнал и гнал куда-то тяжелые, словно набрякшие непролившимся дождем, серо-синие тревожные тучи. В домиках кое-где уже горел свет. Гаевский у себя во дворе с ожесточением колол дрова. Мать Люльева возилась за низеньким заборчиком около клумбы, на которой густо покачивались тяжелые темно-вишневые астры.

У бывшего домика Гришанина, занятого теперь Ребровым, Колокольцевых догнал штабной писарь, он же и почтальон. Забежал вперед, остановился по стойке «смирно», вскинул руку к пилотке:

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Слушаю.

Писарь протянул замполиту конверт, который держал в левой руке:

— Письмо вот… На имя товарища подполковника Гришанина. Он приказал, если письма будут, все вам отдавать.

— Да, знаю. Давайте.

Гришанин действительно сказал замполиту перед отъездом: «Будут письма — бери, распечатывай. Если насчет Юрки что — прямо телеграмму в санаторий, а после двадцать пятого — в Москву, на главпочтамт…»

— Разрешите идти? — вытянулся писарь.

Колокольцев кивнул, разглядывая конверт:

— Идите.

На конверте вместо обратного адреса — тускло-фиолетовый, очень нечеткий штамп, марка наклеена как-то торопливо, косо.

— Наверно, по тому делу? — спросила Ирина.

— Похоже.

Надорвав конверт, Колокольцев вытащил два листка: один написанный на машинке, другой — от руки.

«Уважаемый Петр Иванович! К сожалению, пока ничего определенного… Розыски будем продолжать… Но ввиду сложности обстоятельств исчезновения Вашего сына…»

— Ничего, — сказал Колокольцев. — Безнадежное дело. Столько лет! При мальчике никаких документов…

Он развернул второй листок. Сразу понял: почерк женский.

«Дорогой Петр Иванович! К нашему официальному ответу я позволю добавить несколько слов лично от себя. Я мать. Мой старший сын