Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

погиб на фронте, младший пропал без вести. Я понимаю и разделяю Ваше огромное горе. Но хочу прямо как солдату, человеку мужественному и стойкому, сказать Вам: поиски практически безнадежны. Вы хотите прислать фотографию Вашего сына в возрасте одного года. Но сейчас-то ему, если он жив, двадцать шесть! К сожалению, даже самыми современными методами научной криминалистики едва ли будет возможно провести уверенную идентификацию. Если бы хоть отпечатки пальцев! Да откуда взять!.. Но допустим, допустим на минуту, что произошло чудо и нашелся человек, которого мы с известной долей уверенности сможем считать Вашим сыном. Разве не нанесем мы тогда тяжелую душевную травму и его приемным родителям, и ему самому? Подумайте и над этим. Я знаю, как трудно смириться с потерей сына. Но война унесла миллионы человеческих жизней. Будем помнить о Вашем сыне, как мы помним обо всех советских людях, ставших жертвами фашизма. В память о них горит и Вечный огонь на братских могилах и вечный огонь в наших страдающих, не способных верить в их гибель родительских сердцах…»

Колокольцев протянул листок жене, медленно пошел с ней рядом.

— Эта женщина права, — сказала Ирина, прочитав письмо. — Трудно с этим смириться, но что же делать!.. Дима! Димочка! — крикнула она вдруг сыну, убежавшему вперед. — Иди сюда! Быстренько!..

Майор Ребров встретил их на крыльце, провел в дом. От знакомой кухоньки, ото всех вещей Гришаниных, еще остававшихся здесь, повеяло на Колокольцева очень-очень близким. И одновременно уже очень далеким.

У двери в большую комнату, чуть улыбаясь, стояла миниатюрная темноволосая и темноглазая женщина, очень молодая на вид, в красном, хорошо сшитом платье. Из-за нее любопытно выглядывала такая же черноглазая, смугловатая девчушка.

— Моя жена, — сказал Ребров. — Зоя Владимировна. А это наша Танечка. Знакомьтесь. Надеемся, что мы подружимся.

— Обязательно! — улыбаясь, кивнул Колокольцев и, пожав руку жене Реброва, присел на корточки: — Танечка, здравствуй!

— Здравствуйте, товарищ майор!

— Сейчас я просто дядя Митя… Ну, нравится тебе у нас в лесу?

— Очень нравится!

…Колокольцевы пробыли у нового командира дивизиона недолго — в начале одиннадцатого уже вернулись домой.

На скамеечке возле калитки, накинув на плечи пальто, сидел Иван Фомич. Колокольцев заметил его издали — по красному огоньку папиросы.

— Рановато вы что-то! — сказал Иван Фомич. — Иль хозяева не понравились?

— Хозяева — отличные люди! А их Танечка — просто прелесть! — ответила Ирина, заходя во дворик. — Просто прелесть!..

— Ну и хорошо!.. А ты, Митрий Федорыч, сядь-ка, покурим на воздухе, покудова дождя нет.

Городок горел в густой синеве ночи золотыми квадратиками окон, вокруг по-прежнему глухо и тревожно шумели вершинами сосны, и в небе не было ни одной звездочки.

— Новенького-то ничего, Митрий Федорыч? — спросил Иван Фомич, когда Ирина и Димка зашли в дом.

— Ничего, к сожалению…

— Конешно, такое дело не сразу решается… И Петька вот что-то никаких сообщений не дает! Ты как думаешь, куда его пошлют?

— Без работы, Иван Фомич, не оставят.

— Это, конешно, верно, что не оставят, раз в отставку не посылают. Да ведь вот что я тебе скажу: вдвоем мы с ним сейчас, годы наши немолодые, пора уж и на крепком месте осесть. Пора!..

Утром Гришанин проводил Бочкарева до самой работы. Договорились встретиться-в три.

— А пока завались куда-нибудь в кино, — посоветовал Бочкарев. — Погода что-то портится, по такой не очень разгуляешься.

— Погляжу. Я вот плащ-накидку захватил.

— И подумай все-таки насчет суворовского.

— Подумаю.

— Ну — пока. К пятнадцати жду.

Бочкарев козырнул, поглядел на часы — не опаздывает ли — и, доставая на ходу свой служебный пропуск, свернул к широким стеклянным дверям подъезда.

В кино Гришанин не пошел — спустился в метро и поехал к центру. Добрался до «Арбатской», а когда поднялся наверх, на улице шел мелкий, не очень сильный, но по-осеннему тоскливый дождь Глянцевито блестели мокрые тротуары, шелестели по асфальту колеса автомашин, шуршали вокруг плащи, пестрели зонтики.

Он тоже накинул плащ, свернул на проспект Калинина, пересек проспект Маркса и через Троицкие ворота поднялся в Кремль. Невольно остановился, ослепленный серебристо-белой кристальной громадой Дворца съездов, медленно пошел дальше — мимо разрозненных групп намокших иностранных туристов, щелкающих фотоаппаратами, мимо вытянувшихся цепочкой школьников, пришедших на экскурсию, потом вдоль кремлевского сквера пошел к воротам Спасской башни. Часы на ней показывали без десяти одиннадцать, и он вспомнил, что через десять минут будет смена часовых у Мавзолея.

Он вспомнил, какой суровой и величественной была эта площадь в ноябре сорок первого, когда стрелковую дивизию, в которой Гришанин всего третий день после госпиталя командовал взводом противотанковых орудий, вывели на праздничный Октябрьский парад, а после парада — на фронт, на Волоколамское направление. По каменной брусчатке белыми волнами мела тогда поземка; на ушанки, на плечи, на воротники полушубков падал снег, и в гулком тяжелом шаге колонн слышалась безмолвная и короткая клятва: умрем или победим!

Четыре года спустя вновь довелось побывать здесь — уже в июне, на Параде Победы. Он был капитаном, заместителем командира противотанкового дивизиона, шел по площади в сводной колонне Первого Белорусского фронта. Кажется, в тот день чуть-чуть моросил дождь, но вся площадь сияла — от орденов на знаменах и мундирах, от золотой шелковой бахромы боевых стягов.

Теперь все это было в прошлом — одни воспоминания, приятные и грустные, как всякие воспоминания о далекой молодости.

В тишине, которая стояла сейчас над площадью, в приглушенном шорохе затихающего дождя он услышал чеканные звуки солдатского шага и, показалось ему, услышал даже, как колышется и трепещет на легком ветру алый флаг над зданием правительства в Кремле.

С карабинами на плечо два караульных и разводящий шли парадным строевым шагом, звуки их шагов гулко отдавались в тишине, и Гришанину подумалось, что, если бы не великая святость места, которым была Красная площадь перед Мавзолеем, все, кто стоял сейчас здесь, непременно зааплодировали бы трем этим солдатам.

Куранты на Спасской пробили вступление. Подчиняясь чуть