Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Борис Степанович, — окликнул я Тимчука, энергичным шагом направлявшегося к дому. — Это правда, что Сашка сам пришел в милицию?

— А что? — остановился Тимчук. — Недоверие проявляешь?

— Да нет… С Мишкой явился?

— Ах, вот ты о чем! — хохотнул Тимчук. — Гм… М-да… Как бы это тебе поточнее сказать…

— Чего ты крутишь, Борис Степанович? Директриса подсказала?

— Охо-хо! — заохал Тимчук. — Ну и прокуратура! Ничего не утаишь! А Сашка твой сам… Сам пришел.

И Тимчук забарабанил в одно из желтых окон — громко, настойчиво, уверенно…

— Кто там? — раздался испуганный голос.

— Открой, Людмила Олеговна. Поговорить надо, — прогудел Тимчук.

Я прошел первым. Но едва я ступил на крыльцо, как мимо меня с грохотом проскочил кто-то… Что такое?

— Э! — крикнул Тимчук. — А ну без глупостей!

Затрещала материя, короткий вскрик…

— Ах, Кружков, Кружков, — с укоризной, подводя ко мне высокого парня, говорил запыхавшийся Тимчук. — Куда решил бечь? От меня-то? И зачем, зачем? Да если б мне нужно было тебя арестовать, я бы уже десять раз арестовал. Пошли, пошли, мне тут с товарищем следователем кое-что надо уточнить. Пошли.

В комнате нас встретила бледная, испуганная Краскова. А когда она увидела Тимчука, ведущего Кружкова, — закрыла лицо руками.

— Ладно, ладно, — сказал Тимчук примирительно. — Успокойся. Дай ей воды, — подтолкнул он к Красковой парня. — Натворили, понимаешь, глупостей…

— Это все я, — вмешалась Краскова. — Я так боялась, что вы его арестуете…

— А! — отмахнулся от нее Тимчук. — Было бы за что… Так ты мне не ответил, за что тебя исключили из школы, — обратился Тимчук к Кружкову.

— Да знаете, — осмелела Краскова, — Володя — поэт, ну и сочинил такие стихи… Обидные для Киры Серафимовны.

— Частушки, значит, — с удовлетворением констатировал Тимчук. — Ну, ну, послушаем!

А у меня перед глазами… «Знаешь, Валька, так тошно… Иду по улице и все время оглядываюсь: а вдруг ты идешь за мной? Ты всегда раньше ходил за мной хвостиком…»

— Да вы знаете, — робко улыбнулась Краскова, — Володя такой стеснительный…

— Оно и заметно, — подмигнул мне Тимчук. — Может, мне тогда пропеть?

И пропел… Умрешь!

— Это? — деловито осведомился Тимчук.

— Это, — слабо улыбнулась Краскова.

— А где патроны взял? — круто повернулся Тимчук к Кружкову, покрасневшему до кончиков ушей. — Эге… Покраснел? — удивился Тимчук. — А частушки классом пели?

— Классом… — промямлил Кружков.

— И никто не краснел?

На это ответа не последовало.

— Так где же ты патроны взял? — вернулся к своему вопросу Тимчук.

— Купил.

— Ага… Ну, мы к этому вопросу еще вернемся — у кого ты там покупаешь или обмениваешь на ножи эти патроны… Нож сам делал?

— Сам.

— Хороший нож, — одобрил Тимчук, однако одобрил так, что Кружков вновь заелозил руками по карманам. — А пещера зачем?

Кружков пожал плечами.

— Да так… Детство. В партизан играли.

— Ишь ты, — покрутил головой Тимчук. — Взрослый… Пороть тебя, взрослого, надо за такие штучки! Мать все глаза проревела… Поехали, лично сдам на поруки! При мне пусть отец спустит с тебя штаны да выпорет! Взрослый! — разъярился Тимчук. И Красковой: — А ты тоже хороша. Учишь быть честными, а сама так завралась… Ух, моя бы воля!..

Мы с трудом разместились на заднем сиденье: я, Сашка, братья Кружковы… Мишка, увидев брата, не выдержал, выскочил из машины и с разбегу головой ему в живот… Без пяти десять. Неужели уехала? Где-то в центре города мелькнула телефонная, занесенная снегом будка. Я попросил Тимчука остановиться. Тот удивился, пошевелил бровями, но промолчал. Удержался от вопроса.

Я выскочил из машины, будка, конечно, другая… Справочное не отвечало долго, долго… Потом я вспомнил, что телефон у меня где-то записан в книжке, нашел книжку, перелистал, с трудом разбирая буквы и цифры… Есть. Но телефон молчал.

— Так бы и сказал, — проворчал Тимчук, — что телефон нужен. Вот ведь телефон! — ткнул он пальцем в рацию.

Сначала завезли братьев Кружковых. Тимчук пробыл у Кружковых минут десять. Вернулся довольный. Долго, пыхтя, устраивался на своем сиденье. Потом вызвал по радио дежурного по городу, выслушал рапорт, дал пару «цу» — ценных указаний, и только после этого обернулся ко мне:

— Ну, что вы там притихли? Боишься, Сашка, что отец тебя выпорет? Жаль, добрый у тебя отец, а надо бы тебя за такие штучки пороть беспощадно… Так куда? Домой? А может, ко мне? Вишневочку ты, Валентин Александрович, так и не попробовал? По-моему, в самый раз теперь отведать, а?

Десять двадцать девять… Часы на приборном щитке светятся так ярко… Со стороны вокзала вдруг донесся низкий раскатистый гул сирены тепловоза. «Ты всегда жил в каком-то чудовищном мире! Ты никогда не хотел считаться с реальностью! Твоя доброта настолько же абстрактна, насколько и нелепа! Ты… ты… варвар!»

— Так куда поедем, Сашка? — смертельно уставшим голосом спросил я Сашку.

— Домой, — ответил Сашка. — Мамка ждет.

— Домой, Борис Степанович, нас ждут.

Лекс… юрис домицили…[39] Человек без дома… про нуллис[40]. «Нет, Валик… Я уж тут доживу. Что птица без гнезда? Кукушка. Все тут, в этих стенах… Дети разлетелись, а дом… Он всегда тут. Со мной. Вот если б Алеша не уехал… Корни порвал он, Валик. А корни у него… тут остались. Дома…»

А колеса вагонов стучали