В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

Светлане казалось, что она теряет сознание.

— Э, милая, да вам стало дурно. — Надежда Ипполитовна побежала к киоску, вернулась со стаканом воды. — Пейте.

Светлана машинально отхлебнула глоток, чуть не выронила стакан.

— Пейте еще.

— Благодарю. Мне достаточно воспоминаний, как вы пили чай у меня на квартире. — Светлана встала.

— Не торопитесь. Я вам не сказала самого страшного. Так вот слушайте. Я думала, вы орлица, а вы курочка. Вот, пожалуй, и все. Извините, я, кажется, сделала вам больно...

Надежда Ипполитовна поднялась и пошла, размахивая сумочкой. А Светлана долго еще не могла тронуться с места. В памяти звучал голос Надежды Ипполитовны: «Я думала, вы орлица, а вы курочка!» Господи, да неужели это правда?

А перед глазами чуть подрагивают волосатые руки Аркадия Ганина, плещется темная жидкость в колпачке от фляги. Горе у Светланы, огромное горе. Надо найти в себе силы, чтобы отрешиться от счастья, на которое не имела права. Она не может жить законами волчицы, она человек, она должна пощадить Надежду Ипполитовну.

И пощадила. Пусть попробовала бы пережить нечто подобное Надежда Ипполитовна. Может, и ее назвали бы если не курочкой, то разъяренной индюшкой, не желающей ничем поступиться ради себя. А она, Светлана, оказалась пусть слишком доверчивым, но все-таки человеком. И беда ее в том, что не только Надежда Ипполитовна сумела надругаться над ее человечностью, но и Аркадий Ганин...

Впрочем, чушь все это, нет ей оправдания. Могла послать к дьяволу Ганина, в конце концов утопиться. Так нет, позволила Ганину увезти себя на лодке, замутить коньяком. А потом, когда пришла в себя, растерзанная, раздавленная, вырвалась из палатки, да уже было поздно.

Ну а все-таки почему поздно? Кто заставлял ее принять как непреложное слова Ганина: «Ну вот, теперь ты моя жена». И ведь приняла, покоряясь дедовскому завету: если подчинили тебя власти физической, иди и в рабство духовное. Можно было не простить себе, что поддалась физической силе Ганина, казнить себя, однако совершать вторую чудовищную глупость — идти к нему в жены... Видите ли, ей захотелось тогда бросить вызов своей незадачливой судьбе: уйду с человеком, которого постигла жизненная катастрофа, уйду потому, что ему очень трудно, спасу его, может, спасу и себя.

Но почему она теперь думает об этом с такой едкой иронией? Что было недостойного в той мысли? Разве она не приносила ей хоть какое-то утешение, особенно в первое время?

С Ганиным во Мшарах они чуть ли не весь ее отпуск прожили на природе, уплывая по Оке в самые заповедные места. Аркадий Денисович был предельно внимательный, с неусыпным тактом, во всем находил меру, как бы растворялся сам в природе, лечил этим же испытанным средством и Светлану. Он больше не преследовал ее как женщину, даже выстраивал ей отдельный шалаш. Передразнивал птиц, демонстрировал свое незаурядное искусство рыбака, однажды тем рассмешил Светлану, что вдруг встал, как мальчишка, на руки и пошел по песчаной косе, а потом сказал шутливо:

— Что не сделаешь ради любимой женщины — и на голове ходить станешь.

По вечерам, сидя у костра, внушал, что он еще найдет в себе силы встать на ноги, и заживут они обновленной жизнью.

Что, разве это не было достойным выходом в ее положении! Неужели лучше было броситься в омут головой?

— Да, лучше в омут, — шепчет Светлана, — лучше было именно в омут...

Под утро все-таки сморил Светлану сон. Когда проснулась, никак не могла догадаться, что же с ней случилось? Когда увидела Надежду Ивановну — пришла в себя.

— Проснулась, беглянка? — спросила Надежда Ивановна. Медленно поднесла руки к волосам, разделила их, вычерчивая четкий пробор. — Старость приходит. — Помолчала, глядя в зеркало. — Ничего, встречу и ее. Но лучше все-таки как можно дольше прогонять проклятую. А для этого жить, жить надо, Света, жить!

Светлана повернулась на бок, мысленно повторяя слова, которые произнесла Калинкина далеко не бодро, скорее с тихим ожесточением: «Жить, жить надо, жить».

Надежда Ивановна заспешила по своим председательским делам. Поцеловала, как ребенка, Светлану, пошуршала за столом бумагой, что-то помечая карандашом, наказала, чем позавтракать, и ушла.

Светлана умылась, тщательно причесалась, долго сидела перед зеркалом: не подкрадывается ли к ней старость, ведь пошло за тридцать. Под глазами темным-темно, лицо измученное.

Светлана повела плечами, халатик сполз. Осторожно поднесла руки к обнаженной груди, но так и не прикоснулась. Тело смуглое от густого загара, и только грудь белая. Нет, что ни говори, природа вылепила ее с чувством взыскательного художника. И, кажется, еще ничего не утратила она из того, что ей дано от рождения.

И странно, открытие это, которое, казалось, должно было утешить, вдруг так беспощадно резануло, что хлынули слезы. Светлана упала на постель, дав волю слезам, искала оправдания нестерпимой жалости к себе.

«Надежде известно... муж ушел на войну, ушел и не вернулся. Она хоть два месяца жила с любимым человеком, знает, что это такое. А я... что знаю я?»

Опять устремилась к зеркалу. Что-то подсказывало ей: торопись запомнить, какая ты есть сейчас, может, в следующий раз, когда предстанешь под беспощадным, всевидящим собственным взглядом, уже приметишь первые признаки увядания; может, это и есть последний самый яркий, самый теплый твой летний день.

А пока действительно солнце ее в самом зените. Но ведь это должен увидеть, постигнуть, именно постигнуть, он, тот единственный человек, любовь к которому могла бы сделать дозволенной безмерную человеческую радость. Не спальню ей надо, господи, какое противное, ненавистное слово, к черту, она ненавидит спальню! Там Аркадий Ганин...

* * *

Целый день провела Светлана в доме Калинкиной одна со своими думами. Под вечер неожиданно заявился свекор, умолял Светлану вернуться домой. Заметив, что от нелегкого разговора трудно не только Светлане, но и хозяйке дома, старик ушел.

На этот раз Калинкина уснула сразу после ужина, а Светлана всю ночь провела у окна. Почему-то ей казалось, что у дома непременно должен появиться Соколов.

Вслушивается Светлана в подлунный мир, так вездесущно вслушивается, что, наверное, вздох человеческий за сто километров от шелеста листьев