В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
Подскакивает газик на ухабах проселочной дороги. Анатолий Петрович сидит рядом с шофером, Браташ и Ганин — на заднем сиденье. Молчат. Утру внемлют. Утро изумительное. Одни птицы голосами своими, кажется, могут размягчить самого угрюмого.
А Соколову от всего этого еще растравленней думается о Светлане. Даже досадно, что утро такое чудесное, лучше бы лил дождь, висел туман.
Нет, не размягчало ожесточенность Соколова это солнечное утро. В памяти настойчиво всплывал давний разговор о Светлане с Аркадием Ганиным. Не случайно, конечно, все это сейчас оживает.
Заночевали как-то вместе в Доме колхозника в одном из районных центров. Кровати стояли рядом. Аркадий Ганин, видно, выпил лишнего, разоткровенничался; было в этой откровенности что-то глумливое, похожее на сведение счетов, так человек изгаляется, когда его нестерпимо разъедает уязвленное самолюбие.
— Ты что молчишь? — куражился он. — Сухой ты человек. И как только тебя девки любят? Ведь любят же, признайся?! По крайней мере, назову одну...
Злой, сконфуженный, Соколов не знал, как вести себя в этой неожиданной ситуации.
— Нет, не отмолчишься, Анатолий Петрович. Я из тебя сегодня душу вымотаю. Накатил стих на меня, и все тут. Случай уж больно подходящий. Может, есть смысл еще по одному глотку коньячку?
— Не вижу никакого смысла.
— Жаль. Когда-то, Анатолий, мне жена твоя очень нравилась. Бывало, сижу на совещании, скучища донимает, и тогда ищу я глазами твою Надежду и любуюсь самой красивой женщиной города. Волосы, волосы уж больно роскошные, редкостного медного отлива...
— Может, все-таки оставишь при себе свои приятные воспоминания? Неловко же как-то, противно...
— Ишь ты, противно... Нет, ты послушай дальше. Гляжу, бывало, на твою Надежду и думаю... Чего это Соколова от такой красавицы жены к девчонке потянуло? У Надежды стать, дородность истинной русской красавицы. Глазищи огромные. А Кравцова тонюсенькая, елочка, и только. Ну, смазливая, шустрая, с изюминкой, и что же? Рядом с Надеждой хоть и не становись...
Соколов включил свет, сел на кровать, разглядывая Ганина с угрюмым любопытством.
— Заело? Мужик, Соколов, и ты. Мужик. И никуда от этого не денешься.
— Давай-ка лучше поборемся, — неожиданно для самого себя предложил Анатолий Петрович с мрачным лукавством.
— Не связывайся со мной, Анатолий. Ты хоть и жилистый, а против меня не устоишь.
Соколов все с тем же мрачным лукавством сорвал с Ганина одеяло. Он с удовольствием понадавал бы Аркадию Денисовичу тумаков, как это иногда случается в шутливых потасовках. И тогда, глядишь, все свелось бы к этакому запоздалому озорству мужскому: дескать, бог с ним, забудем и чин свой, и возраст, коль скоро оказались один на один без соглядатаев.
Но Ганин разгадал маневр Соколова:
— Не хитри. Я не забыл, с чего начал, и знаю, чем кончу. Хоть и хмельной, а свою тактику и стратегию знаю.
— Пошел ты к дьяволу со своей тактикой и стратегией. Я буду спать.
Соколов выключил свет, повернулся к стене, натягивая одеяло на голову.
— Не уснешь. Так вот я о Светлане. Пригляделся к ней в одной совместной командировке. Бог ты мой, думаю, да что же такое в тебе имеется? Рукой вот так как-то поманит, и не надо рвать голосовые связки, стучать о графин или в колокольчик звонить — молодежь сама к ней прямо, как к магниту, так и тянется. На иную бабу посмотришь, и тебя прежде всего это самое... мужское начинает мучить. Забываешь, кто она, что она, чья она жена, бабу и только бабу в ней видишь...
— Это уж кто на что способен...
— Что верно, то верно. Так вот... нельзя сказать, чтоб я и на Светлану поначалу не теми глазами посмотрел. А почему-то устыдился. Стал похож на того охотника, который с лету бил любую птицу, а тут вдруг такое чудо увидел, прицелился и оробел, да еще по сторонам огляделся... не целится ли кто-нибудь с другой стороны. Одним словом, уберечь ее захотелось от возможных там всяких посягательств моих грешных собратьев по нашему сильному полу, в том числе, между прочим, и от тебя. Как представлю себе, что ее кто-нибудь целовать может, — в глазах темнеет. Ревновать стал даже к этим желторотым парням, которых она вокруг себя закручивала... Да как вы смеете на нее глаза пялить, за руки ее хватать? Если есть одна такая на тысячу грешниц — уже хорошо, уже всю эту тысячу считать можно, что им здорово повезло, женская честь их, так сказать, имеет самую высшую марку.
Соколов поймал себя на том, что он слушает Ганина очень внимательно. Не выдержал, сказал насмешливо:
— Беллетрист, и только. Уж больно складно повествуешь.
— Дальше еще складнее будет. Слушай в оба уха. Ворочал я в душе, ворочал всякое такое, что натворила во мне Светлана, сама того не зная, и открытие сделал. Э, оказывается, я не просто мужлан, которого почти всякая юбка волнует, а в чем-то еще чистый человек. А потом испугался. Ветром вроде бы на меня повеяло, молодым таким ветром из юности. Первая любовь вспомнилась, перед уходом в армию. Была она у меня короткая, эта любовь, месяца два, не больше. Женился на другой. Взяла меня знойная дама бабьей грешной силой. Не та оказалась сила. Расстались. Так вот, гляжу на Светлану и думаю... тратит, чудачка, тепло свое душевное на сотни этих юнцов и девчат, а что касается того особенного... женского... к кому-нибудь одному, пожалуй, нет в ней этого чувства...
Ганин сел на кровати, закурил и вдруг спросил в упор:
— Или ты разбудил? Ну, отвечай! Эх, задушил бы я тебя сегодня, если б знал, что ты ее хоть пальцем тронул.
— Иди ты...
— Да, да, задушил бы. С Ганиным, брат, шутки плохи. Вот такая она у меня нынче трудная жизнь. Да и у тебя не легче. А после сегодняшнего разговора станет и того тяжелее. Учти, я все вижу, все понимаю. И не вздумай что-нибудь такое... морочить ей голову. Даст бог, найдет себе ровню из своего поколения...
— А может, я еще больше тебя желаю ей того же?
— Ну хватит. Высказал тебе свое, и ладно. Была, значит, к тому потребность.