Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
«Мы нация благородная! Мы оттоманцы!
Мы призваны создать великое государство на земле!..» —
процитировал он турецкого поэта Намика Кямала.
— Хочешь на курсы, поговори с Булендом, а я в это дело вмешиваться не стану.
Наджми не хотелось быть грубым с Агасафаром, который не раз был его партнером в винт. Он образованный человек. Но как брать его с собою в дорогу, на которую только что ступил сам и еще неясно представляешь, куда она приведет? Двадцать лет был учителем в этой школе Наджми. А после революции приходит сюда лишь второй раз. Когда разместился здесь учревком, Азиз тайком от Вейиса вызвал к себе Наджми. С каким волнением входил тогда он к Азизу! С тех пор как совершилась революция, дети перестали ходить в школу и на дверях школы висел замок. И вот однажды, когда Наджми-муэллим, задумчивый и грустный, сидел у себя дома, к нему вошел человек с ружьем и с красной повязкой на рукаве и велел идти в революционный комитет. Наджми вошел в школу и остановился, с тоской оглядел коридор, двери классов. Комната, где размещался учревком, раньше звенела беззаботными детскими голосами, а сейчас была погружена в тишину, от стен веяло холодом. Теперь здесь стояли лишь стол, покрытый красной материей, и несколько стульев. Наджми-муэллим был так взволнован, что не сразу даже узнал людей, сидевших за столом. Лишь спустя некоторое время он убедился, что Вейиса здесь нет, и успокоился. Азиз с кем-то тихо беседовал. Кажется, он даже не заметил Наджми. А учитель, придя в себя, оглядел стены, на которых раньше висели учебные пособия, а сейчас торчали лишь гвозди. Но на одной из стен на самом видном месте все же висели два новых портрета. На одном — человек с пышной бородой, на другом — человек с очень высоким лбом и умными глазами. «Подобно тому, как крепкая и неумолимая рука революции изменила весь мир, классная комната тоже утратила свой былой облик», — думал Наджми.
Казалось, никогда больше здесь не будут учиться. Наджми-муэллим с горечью размышлял: «О чем только думают эти большевики? Неужели они хотят с корнем вырвать и уничтожить древо науки?»
Наджми еще в восемнадцатом году познакомился с программой Российской социал-демократической рабочей партии, но в этой программе даже не было и намека на то, что науке и просвещению придет конец и что революция уничтожит культуру. Наоборот, в ней указывалось, что наука и культура в новую эпоху достигнут небывалых вершин. Но неужели все эти азизы, вейисы и буленды будут поднимать науку и культуру? Как они на обломках старого построят будущее? Наджми слышал о Ленине и в душе питал глубокое уважение к этому человеку. Будучи лично знаком с Азизбековым и Наримановым, он кое-что узнал и от них. Но в состоянии ли эта горстка людей построить государство, сохранить культуру?
Голос Азиза прервал невеселые думы Наджми-муэллима.
— Сядь, Наджми-муэллим!
«Хорошо еще, что меня вызвал этот почтенный человек, — подумал Наджми, — он знает, что такое уважение, знает, как вести себя с людьми!»
Человек, с которым беседовал Азиз, ушел, и это тоже устраивало Наджми — ему хотелось остаться наедине с Азизом. Наджми сел.
— Что-то не видно тебя, учитель.
Наджми тронула теплота в словах этого ткача, всю жизнь проведшего за станком.
Наджми очень хотел, чтобы Азиз пробудил в его сердце, раненном Вейисом, уважение к новым людям, к новому строю. А ведь от этого зависело будущее Наджми.
— Революционный комитет поручил мне побеседовать с тобой, — продолжал Азиз, — ты труженик, и это мы хорошо знаем. У тебя нет ни фабрики, ни завода, ни красильни. Ты — наш человек!
Слова Азиза взволновали Наджми.
Азиз достал мундштук, вставил в него самокрутку, придвинул к Наджми коробку с табаком, предложил закурить.
— Правда, ты в прошлом водил компанию с богачами, но ты и они — разные люди. Наша борьба с ними к тебе не относится. Но и тебе, Наджми-муэллим, надо подумать, чтобы потом не жалеть. Конечно, — продолжал Азиз, зажигая самокрутку, — и среди учителей есть плохие люди. Но мы тебя знаем. Если бы не мы, мусаватисты и за тебя взялись бы! Мы знаем и то, что ты был близок с Мешадибеком. Мы теперь хотим, чтобы дети бедняков учились. Поможешь ты нам в этом, товарищ Наджми? Подумай, мы торопить тебя не будем, а потом дашь нам ответ.
Эти слова задели Наджми. Азиз должен был ему открыто, без обиняков сказать, что вот, мол, товарищ учитель, потрудись-ка собрать вокруг себя детей и приступай к урокам! А Азиз сказал: «Подумай!» Значит, Азиз не до конца доверяет ему! Наджми, ничего не ответив Азизу, ушел из школы обиженный.
…Когда в поселок приехал Буленд, Наджми хотел сказать ему, что он — народный учитель и не пожалеет сил для обучения детей бедняков. Но не ему же, учителю, идти к своему ученику!
Наджми с нетерпением ждал, когда его позовет Буленд, и вот этот день наконец настал.
Увидев Наджми-муэллима у дверей класса, Буленд поднялся к нему навстречу, поздоровался, предложил стул и сам сел рядом с ним.
— Сегодня мы написали в уездный отдел народного образования, что мы не только не возражаем против назначения тебя заведующим курсами, но даже обеими руками голосуем за это! Мы выделили для курсантов три дома. Надо приступить к занятиям пятнадцатого июня.
Буленд как бы в подтверждение своих слов поднял обе руки, а потом обратился к Азизу, который беседовал с незнакомым Наджми человеком:
— Азиз-киши, по-моему, и ты поддерживаешь кандидатуру Наджми-муэллима?
Азиз подошел к ним, положил руку на плечо учителю и, улыбнувшись, сказал:
— Только в характере учителя есть еще кое-какие колючки. Когда я ему сказал: пойди домой и подумай, — я совсем не предполагал, что он и вправду пойдет домой и будет сложа руки сидеть и ждать, когда его опять позовут, а мы — ждать, когда он нам ответит. Я рассчитывал, что Наджми сразу ответит мне: «Я согласен — и все тут!» Прав я, Буленд, или нет?
— Ты прав, Азиз-киши, — улыбнулся Буленд. — Но я поступил не так, как ты. Сказал — и все!
У Наджми словно тяжесть свалилась с плеч, он громко засмеялся и, достав из кармана четки, стал перебирать их.
— Но ты, Буленд, имел на это право: ведь ты был моим учеником и знаешь меня лучше, чем Азиз, — сказал Наджми.
Буленд подошел к своему столу, выдвинул ящик, достал оттуда два листа исписанной бумаги и, протянув их учителю, сказал:
— Муэллим, садись за тот