Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
Я бросился к вагону, за окном которого мелькнуло Галочкино лицо. Я гнался за вагоном, а он все быстрее и быстрее убегал от меня за стрелки. Я добежал до края платформы и с грохотом полетел вниз. А надо мной все быстрее и быстрее постукивали колеса по стыкам, унося мою Галочку.
Я вернулся на перрон, отупевший и опустошенный. Ни мыслей, ни желаний. Я прошел мимо парочки с вопящим магнитофоном, и тягучее контральто записалось на моих пустых мозговых извилинах словно на размагниченной ленте: «И счастья нет, и счастье ждет у наших старых, наших маленьких ворот…»
Я брел по темному пустому шоссе, и мне казалось, что я остался один во всем свете. «И все сбылось, и не сбылось…»
Я брел так долго — пустой и отрешенный, с одной-единственной мелодией в голове: «И счастья нет, и счастье ждет…» Я брел так до тех пор, пока не почувствовал: все, кончился мой завод. Не могу я больше идти. Не могу. Единственное ясное желание — закрыть глаза и лечь. Куда угодно, на что угодно… Лечь и вытянуть ноги. И чтобы все это поскорей перешло в дурной сон. Бывают такие дурные сны: куда-то падаешь, режут тебя на части, душат… А проснешься: все хорошо. И вдвойне счастлив, что все это — лишь дурной сон. «Если человек сам засыпает…» Нет. Это не так у Моэма. «Если человек сам… Когда в жизни его не ждет ничего, кроме боли и горя…» Ничего меня не ждет, кроме боли и горя. И такая усталость… Лечь и уснуть. Лечь и уснуть…
И я опустился на снег. У меня не было в жизни, кажется, более мягкого и приятного ложа. По бокам шоссе бульдозер нагреб валы комковатого снега… Ноги бы вытянуть, ноги…
Но было очень холодно. Даже сидеть было так холодно… Казалось, тысячи острых игл медленно, с садистским упорством вонзались в мое измученное тело. И вскоре я уже не мог разобрать, от чего же мне на самом деле так плохо — от беспросветной тоски или от холода.
А потом я услышал голос: «Когда-то, кто-то и где-то тебя родил. Кто — ты знаешь: твоя мать. Зайцева А. М. Когда — ты тоже знаешь. Об этом написано в справке роддома. И где — ты тоже знаешь: в эшелоне беженцев. Там по крайней мере ты родился вторично. А раз так, раз своей жизнью ты обязан двум женщинам, значит, ты не песчинка, а человек, рожденный со смыслом и во имя чего-то. И вряд ли бы стала тебя рожать мать, если бы знала, что ты в жизни будешь нужен только для одного человека. Мать рожала тебя и сгорела в огне, спасая тебя вовсе не для того, чтобы ты принадлежал и душой, и телом, как раб, пусть даже самой прекрасной на земле женщине. Она, твоя мать, рожала тебя в муках и погибла в страхе, но со светлой надеждой, что ее сын будет когда-нибудь большим человеком. И та, вторая женщина, которая тебя вытащила из огня, приняв за своего ребенка, тоже, конечно, верила, что ее сын станет большим человеком. И пусть их надежды не совсем оправдались — ты не стал большим человеком, но ты должен быть по крайней мере человеком, а не рабом…»
Может, меня опять занесло, а может, это был зов самой жизни… Но этот голос вызвал во мне жгучее чувство стыда: «Ты раб, Валик Зайцев. Раб обстоятельств, раб собственной слабости… Встань и иди!»
Меня колотила неуемная дрожь, я никак не мог поднять воротник пальто. А голос меня добивал: «Ты раб не телом, а сознанием. Ты суетишься по мелочам и страдаешь — тоже по мелочам. А главное увидеть не умеешь. Ты уже давно живешь с сознанием непоправимой ошибки — вот откуда твоя суета…»
Я сделал шаг — меня шатало из стороны в сторону. Хоть бы одна машина! Мертвое, пустое и черное шоссе… «И в деле ты точно так же суетлив, как в жизни. Все пытаешься догнать ушедший поезд. А спотыкаешься на шпалах. Ты умеешь только шпалы считать — и то собственным носом. А поезда проходят мимо. Мимо! Безнадежно отставший от поезда — вот кто ты на самом деле, Валик Зайцев. Оттого и кажутся тебе вокзалы мусорными корзинами, куда сбрасывают все ненужное…»
Этот голос гнал меня по ночному обледеневшему шоссе, словно хлыст. И я шел. Шаг за шагом, шатаясь от холода, усталости и пронизывающего ветра. Шел, а в голове вертелась и вертелась заезженная пластинка, что счастье есть, что счастья нет и что ждет оно у наших старых, наших маленьких ворот…
XXXVII
«И все сбылось и не сбылось…» Проклятая песенка. Застряла в голове… Однажды Галочка сказала: «Ты, Валька, по своей природе маньяк. Если бы я знала, как твою маниакальность направить в нужное русло, я была бы счастливейшей женщиной». Может быть, Галочка, может быть… «И счастья нет, и счастье ждет…»
Но как знобит! Я так, наверное, и просидел всю ночь на кровати, прижавшись спиной к горячей батарее. А голова… Пустое жестяное ведро. Только вот эта проклятая песенка все вертится, вертится перед глазами… И такое чувство, что я бегу, бегу за последним вагоном… «Поезда нужно не догонять, а встречать». Кто ж это мне сказал? Душно, жарко…
Я стоял на самом солнцепеке. Для меня все было кончено — я это знал. Галочка на выпускной вечер не пришла. Галочка вообще не показывалась во дворе, когда я мел тротуары. А я уже с дипломом юриста все тянул и тянул свою дворницкую лямку, я никак не хотел примириться, что больше Галочке не нужен.
Наконец мести тротуары дольше стало просто неприлично, даже до меня дошло, что я своими метлами над Галочкой издеваюсь, и я их сдал в ЖКО вместе с ключом от полуподвальной полуквартиры, где впервые познал свое горькое счастье. Я собрал свои пожитки в чемодан, захлопнул дверь квартиры на французский замок, занес ключ слесарю-водопроводчику и демонстративно медленно прошел в последний раз под окнами Галочкиной квартиры. Я твердо знал: она дома. Она еще никуда не выходила. И может быть, увидит меня в окно.