Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой
— А потом вы узнали… От Зорянкина?.. Что я не женат. И начали фантазировать.
— Да, — робко обрадовалась Любаша. — Я понимаю, что плохо это — придумывать про жизнь. Но тетя Настя всегда так расспрашивает…
— И вы ей сказали, что работаете заведующей медпунктом, что у вас есть прекрасный муж… Или жених?
Любаша покраснела.
— И наконец появилась блестящая возможность представить тете Насте своего прекрасного мужа, — вспомнил я свое кошмарное пробуждение в понедельник.
Любаша покраснела так, что заалели даже уши.
— Почему же вы все-таки спрятали одежду Зорянкина? Вы в самом деле хотели ему помочь? Начнется следствие, я как дурак буду искать… Месяц, два, а там, глядишь, Зорянкин и выздоровеет?
Молчит Любаша. Закрыла лицо руками…
— Ах, вот в чем дело! — сообразил я. — Вы знали, что следствие буду вести я — такое условие поставил сам Зорянкин. И вы моментально сориентировались: чтобы я почаще бывал у вас в медпункте… Понятно.
Да, теперь-то тебе все понятно…
Я опустился на стул — выдохся. А черный лед перед глазами кружится, кружится… «А счастья нет, а счастье ждет…» Молчит Любаша, забилась в угол… Прощай. Ослепительно белый пакетик…
— Когда вы видели в последний раз Зорянкина? — бросился я к Любаше, вытаскивая ее из угла. — Отвечайте! Живо!
— Вчера…
Любашу от страха так трясло… Или это меня так трясет? Вчера… Вчера была Зимина… Моэм… Идиотский урок софистики… А позавчера я был… Помолвка. Так вот о чем Зимина спорила с Зорянкиным! «Когда в жизни его не ждет ничего, кроме боли и горя…» Но нет, нет… Я еще успею, успею…
XXXVIII
Когда я добежал до больницы, меня била такая дрожь и так колотилось загнанное сердце, что я несколько минут стоял, держась за косяк двери.
Потом я постучал. Мне открыли, сказали «Здравствуйте…», подали ослепительно белый халат… И я все понял: опоздал.
Главврача я нашел на втором этаже. Она наблюдала за перестановкой мебели — ординаторскую обращали в свое первоначальное состояние.
— Это вы, — без всякого удивления и вообще без выражения сказала она. — Дайте закурить.
Закурила и сказала с горькой усмешкой.
— В Японии, говорят, существует или существовал обычай перед похоронной процессией пускать врача умершего. Чтобы каждый, кто хочет, мог бросить в него камень. Бросайте.
А вид у нее скверный: темные мешки под глазами, из-под ослепительно белой шапочки торчат лохмы волос…
— Нет, Вера Петровна, это я не успел… Гнался, гнался за поездом… «А счастья нет, а счастье ждет у наших старых, наших маленьких ворот…» Что в этой песне фальшивого, Вера Петровна, а?
1966 г.
Часть II
ПРЕДАНИЕ СУДУ
I
Авария произошла примерно на половине пути — между городом и станцией. Уже за полкилометра я увидел скопище машин — движение по привокзальному шоссе довольно большое. А в центре этого скопища метался разъяренный Миша Нечитайло: «Сдай назад! Куда прешь? Я тебе… Стой! Прокол сделаю! Не видишь? Стой, говорю!»
Миша пробивал дорогу «скорой помощи».
Наконец «скорая», истошно вопя сиреной, выбралась из затора и на бешеной скорости понеслась к городу.
Я огляделся. Поперек дороги, подмяв, словно жестяную банку, новенького «Москвича», стоял десятитонный КрАЗ. На подножке КрАЗа, опустив голову, сидел водитель. А вокруг клокотала толпа — того и гляди, устроят самосуд.
Поздоровавшись с Мишей, я подошел к «Москвичу». Какой роскошный, однако, кроваво-красный цвет! Ярче светофора. Не заметить такую машину… Хм.
Удар пришелся по левому борту. Стекла выбиты, крыша вмята бампером КрАЗа, обе дверцы вдавлены внутрь кузова… Без автогена их, пожалуй, теперь и не откроешь. Но почему «скорая» не взяла водителя? Сидит, уронив голову на баранку… Мохнатая модная шапка…
Подбежал Миша.
— Сукин сын! — бросил он злой взгляд на кразовца. — Налижутся, как свиньи… Куда лезешь? Я тебе сейчас просечку в правах… — А это уже чересчур ретивому водителю «Волги», судя по номеру — горисполкомовской. — Почему не увезли? — кивнул я на шофера «Москвича». — А как его вытащишь? — горестно махнул рукой Миша. — Баранкой придавило. Да и куда везти? В морг надо — готов, преставился. У, гад! — погрозил Миша кулаком в сторону водителя КрАЗа, по-прежнему сидевшего на подножке.
Я оглянулся: да, шофер «Москвича» был уже в мире ином. Любой тяжелораненый, даже без сознания, все же сохраняет в своей позе, в облике что-то такое… дыхание жизни, в общем. А тут… Полная отрешенность. Сколько перевидал всяких смертей, а все равно каждый раз… Словно впервые видишь. И никогда, видно, не привыкнешь. В морге на них смотреть как-то легче. Раз в морге — значит, все кончено…
— Врачи удостоверили?
— А! Чего там удостоверять… — в голосе Миши прорвались тоскливые нотки. — Он ведь, — кивнул Миша на кразовца, — по скуле сначала врезал «Москвичу», а уж потом по борту проехался. Сам знаешь, что при этом бывает с водителем. Если бы хоть вытащить можно, может, в операционной что-нибудь и смогли бы сделать… Взял фото? Сними, как есть, да я разгоню пробку. А ну, разойдись, не мешай работать следственным органам! — закричал Миша, наступая на толпу зевак.
Нечитайло шумел даже лишку. И не только чересчур для своего чина младшего лейтенанта ГАИ, но даже для самого себя — Миши Нечитайлы, балагура и неунывахи, он сегодня был шумен лишку. Взвинченный какой-то. Впрочем, авария «с похоронкой», как выражается Миша в подобных случаях, может вывести из себя даже такого флегматика, как наш