В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
Встал и Соколов. Гибкий, голенастый, в пушистом свитере, чуть расправил широкие плечи, невольно стараясь чем-то ответить на вызывающую позу Лосева, усмешливо показал глазами на коньяк:
— Бутылочку прихватите, зачем добру пропадать.
Сел на стул перед Алексеем Тимофеевичем, широко расставил ноги, устойчиво уперся в них ладонями.
— А теперь насчет гвоздей. Когда мы строили свой дом, то стены воздвигали из такого монолита, что никто разгадать тайны нашей кладки не может, хотя мы не делали из этого никакого секрета. Дело в том, что на духе нашем, на крови, пролитой за революцию, на поте все замешано. Так что лучше бы вам не гвоздем себя чувствовать, на котором все держится, а засучить рукава и честно поработать до седьмого пота, добавить и свою каплю в общий замес. Такую возможность мы вам предоставим.
— Директором банно-прачечного комбината?
— Подумаем. А насчет повального избиения гвардейских кадров — шалишь! — Соколов вплотную подошел к Лосеву. — Эту теорийку мы слышим с двух сторон. С одной стороны, кричат кондовые догматики: караул, избивают гвардию! Бог знает, кто и когда производил их в гвардейцев. А с другой стороны, политиканы науськивают — бей гвардию догматиков. И замахиваются при этом чаще всего на людей, которые никогда не были догматиками, просто умеют отстаивать свои партийные позиции. Словом, не позволим разгуляться истерии ни тех, ни других.
— А если есть и третьи, такие вот, как я! — Лосев поднял кулаки, как бы намереваясь грохнуть ими о стол.
— Спокойнее, Алексей Тимофеевич, спокойнее. Кем вы были, людям известно. Кем вы будете — от вас зависит. Не ударьтесь только в политиканство. Политиканы у нас ничего не сделают — ни те, ни другие. Идите спать и думайте о том, как начать новую жизнь. Дорога для настоящих добрых дел вам открыта.
— Понимаю, даете зеленый свет в кресло директора банно-прачечного комбината, — опять упрямо повторил Алексей Тимофеевич.
Соколов сокрушенно вздохнул, даже руки крепко сцепил на затылке, будто пытался унять головную боль.
— Худо жить человеку на свете, если он смотрит на все с высоты чиновничьей лестницы.
— Вам хорошо крыть чиновничью лестницу — из четвертых секретарей да сразу в первые!
Соколов засунул руки в карманы, потерся подбородком о воротник свитера, остепеняя себя, и все-таки не выдержал, повысил голос:
— У вас психология боярина, Лосев! Местничество боярское у вас на уме. Запомните, партия ни за что не потерпит дух чинодральства! Любой к чертовой матери будет отвеян, как полова, кто смотрит на партию как на верное средство оказаться в чинах.
* * *
Через месяц после этого разговора Лосев стал инструктором райкома партии. В первый же вечер после нового назначения пришел в дом Калинкиной тихий, задумчивый, со смущенной улыбкой.
— Ну, тебе известно, что со мной произошло?
— Известно, — чуть насмешливо сказала Надежда Ивановна.
— Что так смотришь?
— Интересно мне, каков ты в роли современного Грушницкого. Знаешь такого?
Лосев повернулся к книжным полкам, отыскал томик Лермонтова, выдернул, полистал.
— Да, где уж мне, дубу мореному. Теперь разжалованного, поди, и на порог не пустишь?
И вдруг как-то неуловимо переменился, прошелся по комнате, развеселый такой, глянь несведущим оком — радость у человека, и только.
— Встряска на пользу пойдет. Все в душе переверну, перелопачу, плацдарм обеспечу да как рвану снова ракетой вверх...
Калинкина озадаченным вглядом наблюдала за Лосевым.
— В чинах вверх?
— В положении, в весе...
— Видно, в чинах все-таки...
— Ну хорошо, пусть я теперь до скончания дней своих останусь инструктором райкома партии, пусть! Только знаешь, каким я буду инструктором?
Алексей Тимофеевич подошел к Надежде Ивановне настолько близко, что рисковал оказаться за порогом ее дома. Колотится сердце. От гулких ударов его сбивается с ритма дыхание и слова... слова уже не те на язык напрашиваются.
А Надежда Ивановна, полуопустив веки, прятала ненависть, потому что себя ненавидела, кажется, больше, чем этого человека. Главное — сдержаться, ничем не выдать себя, изобразить полнейшее равнодушие: мне абсолютно все равно, что ты, что пень, что козел в огороде.
А ненависть, как тошнота, подступает к горлу, и по-прежнему больше к самой себе: ведь неизвестно, чем все кончится, если этот сильный красивый мужик не совладает с собой. Господи, а что, если угадает он в ее глазах именно эту мысль? Он ждет, ждет, когда хоть на мгновение что-то дрогнет в ней, как уже бывало не однажды. А после этого вырвется у нее со стоном: «А, пропади все пропадом!» Страшные слова. Подлые слова. Нельзя больше. Надо задушить в себе это. Вот схватить бы себя за горло... Как могла она позволить, что довел ее до тяжкого греха именно он, Лосев? Пусть бы кто угодно другой, кто ей судья — вдове, которую даже самые отпетые сплетники не смели укорить, что она слишком скоро забыла мужа. Всему ведь есть предел. Пришел предел и ее надеждам на возвращение мужа. Да, она будет по-прежнему ждать, ждать, ждать его, несуществующего, это стало больше чем привычкой. Даже если взять камень и отбить в ней память, все равно она будет ждать, потому что это уже в каждой ее кровинке, в каждом дыхании; вот когда перестанет дышать — тогда и ждать перестанет.
Все это так, истинно так. Но кто, кто может казнить вдову за то, что бунт ее здоровой, неотцветшей плоти бывает иногда таким сокрушительным? Только она сама и никто больше. Но в том-то и дело, что собственный суд страшнее любого другого. Ведь Лосев-то ко всему прочему еще и двоюродный брат Михаила. За что ей такое наказание?!
Ну пусть бы остался в ее доме учитель Худяков. Уняла бы брезгливость, утешаясь тем, что чист он в своем чувстве, чист, как бинт стерильный. Это ли не для ее ран незаживающих? Так нет, ей подай вот этот деготь в липких горячих глазах Лосева. Да, деготь, которым поделом ворота ей вымазать.
Надежда Ивановна медленно повела плечом, выставляя его против Лосева, сказала с великолепно наигранным равнодушием:
— Сядь.
А сама внутри ликовала, торжествуя победу над собой. Ай да Надежда! Все! Такого больше не будет! Противно же, когда так, лишь для плоти и ни искорки для души... Господи, ну где, где она увидит ту искорку? Вон