В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

человеком. Была она старше его лет на десять, а вот казалось порой, старше именно он. Может, потому так казалось, что все время старалась послушно волю Буянова исполнять, тем более что никогда не навязывал он свою волю, а само собой получалось — принимала она его любой совет, любую просьбу, любое поручение с открытой душой, и если чем тяготилась, так тем, что он требовал от всех почтение ей оказывать. Итак уж было от этого тягостно, что глаза б не глядели на притворную улыбку какого-нибудь Лосева, уши не слушали бы сладкие слова. А вот почтение самого Буянова не тяготило ее; сколько помнит его — никогда ни в чем не прикинулся, что было, то и выкладывал. Нет, видит бог, ни в чем не лукавил, не притворялся он, не так-то просто провести ее, старую.

Правда, не все было понятно Дарье Николаевне в Буянове. Случалось, что видела его крутым в гневе, мрачным, как туча, в невеселых думах, недоступным для тех, кто хотел бы покаяться перед ним, вину загладить. Порой казалось ей, что зря он так и себя и других изводит, что надо бы ему больше на доброту надеяться, чем на сильную руку, суровое слово. Случалось, что даже высказывала ему свои мысли про это. Отзывался по-всякому. Порой поначалу нахмурится, потом что-то осилит в себе, улыбнется, да с такой печалью улыбнется, что и сама была не рада — зачем затеяла про то разговор?

«Эх, Дарья Николаевна, — бывало, вздохнет в ответ, — твоя правда. Распалюсь иногда до того, что сердце заходится, знаю, добрым словом намного больше преуспел бы, а оно не приходит на язык — и все тут. Другой раз и самого себя жалко, и того, кому душу трясу, а остепениться никак не могу. Но знай, люди есть люди, иной вот это — ладонь тяжелую, над головой его занесенную, — только и признает. Если б все были с такой совестью, как у тебя, давно уже коммунизм построили бы».

«И то верно, — мысленно соглашалась Дарья Николаевна, — да вот плохо, что себя изводишь, сгораешь на жарком огне, надолго ли так тебя хватит».

Чаще всего на упрек Дарьи Николаевны Буянов отмалчивался или нехотя отговаривался: «Ничего, ничего, так надо, я знаю, что делаю...»

Знать-то, может, и знал, да не ведал, что жизнь его так закончится.

С огромным трудом переступила Дарья Николаевна порог большого зала, где был установлен гроб с телом Буянова; остановилась перед скорбной чертой и шагу дальше ступить не может: впервые ощутила что-то материнское к этому человеку. Тут будто окончательно и определилась суть ее родства к Иллариону Степановичу. Раньше за сына почитать, видимо, его высокое положение мешало. Сын, каким бы он большим человеком ни был, а все равно дите для матери со всеми его человеческими слабостями. Не могла она так воспринимать Буянова, потому что дружбу с ним никогда за обыкновенное, привычное не принимала, все казалось, что если попривыкнуть к дружбе с ним, то это значит принизить, умалить ее, мало того, обнаглеть, в гордыне занестись, деревом бесчувственным зачурбаниться.

Вот так и находила меру в своих отношениях с ним — не раболепствовала, но и не смела какие-то права свои особые на него заявлять, пусть даже материнские.

* * *

Когда хоронили Буянова, было море людское. Женщины — многие в черном, особенно старухи. Слез вроде бы не видно, а печаль все равно темным крылом весь город накрыла. Люди больше молчат, но есть и такие, что добром тихо покойника поминают.

Идет Дарья Николаевна за гробом покойного, тут же рядом и помощники Буянова. Кажется, и не смотрит на них Дарья Николаевна, а все видит. Особенно Соколов ее занимает. Нет, этот, конечно, горюет: идет и все время под ноги смотрит, словно боится споткнуться, осунулся и вроде бы постарел даже. А все равно чужой он почему-то для нее, не может победить в себе к Соколову что-то холодное.

...Так было и потом, когда сидела с ним рядом на совещаниях, как сидела рядом с Буяновым. Все делал Соколов, чтоб не ушла в тень Комаркова после смерти Буянова. И она первое время не только послушно, а даже с некоторым вызовом садилась в президиуме именно в первый ряд и непременно в трауре. Чувствовала, как перешептываются в зале люди, глядя на нее, видно, всяк по-своему о скорби ее толкует. И пусть толкуют, пусть знают, что она и вправду под темной тучей материнской скорби ходит. Вон по глазам видно, что люди-то больше хорошие, понимают скорбь ее. И Соколов, судя по всему, понимает. А все равно неприютно старой рядом с ним. Все еще тут, возле самого плеча, Буянов слышится. Может, и хватит сидеть без него в первом ряду? Увидели добрые люди, как горюет она по Иллариону Степановичу, и довольно. Можно теперь где-нибудь и позади посидеть, а потом и вовсе не приходить. Пора на покой. При Буянове не просто для виду сидела. Теперь так уже не сможет. Соколов-то, он, видно, и хороший человек, а все равно какой-то незнакомый ей, непривычный.

Наступил такой день, когда Комаркова первый раз села в президиуме позади всех. Соколов это сразу заметил, подошел к ней, сказал смущенно:

— Что же это вы тут, Дарья Николаевна. Я даже надеюсь, что вы сегодня выступите.

Дарья Николаевна благодарно улыбнулась, тихо ответила:

— Мне здесь полегче. Ты уж прости меня, старую...

Соколов еще постоял немного, вздохнул и пошел в первый ряд, понурый какой-то ссутуленный.

Комаркова еще несколько раз приезжала на совещания, садилась в президиуме в самом заднем ряду, слушала, о чем говорят за трибуной, а сама все думала о Буянове: доходили слухи до нее, будто он руки на себя наложил, кто говорил — застрелился, кто уверял — отравился. Не верила в это Дарья Николаевна. Неправда. Просто сгорел человек, упал, как подпаленный конь, а о нем теперь плетут бесстыжие несусветное: и что обманщик он, и честолюбец, и осколок там какой-то. А заодно и ее, Дарью Николаевну, с грязью мешают, будто выдумал ее всю как есть Буянов, а сама она лишь поклоны ему отбивала, жила в чести да в безделье. И как только не стыдно ей на памятник свой пялить глаза. И была затея с памятником тем всего лишь у одного Буянова. Он и себе выколотил бы памятник, да вот нашлись головушки лихие, радетели правды, все как есть разглядели и на чистую