Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Керимбеку показалось, что Гамза и впрямь свихнулся.
— Что с тобой, хозяин? В своем ли ты уме?
— Я пойду в поселок! — И шепотом, заблестев глазами, добавил: — Я должен увидеть Амину. Что бы ни случилось, должен, понимаешь?
На лице Керимбека появилась горькая усмешка.
— А как же Тифлис? Неужели ты готов ради супружеского удовольствия провалить наше общее дело? Но оставим нас в стороне — ты же губишь и себя, свою семью! Ты же не из простых людей, Гамза, ты умный человек. Ведь ты сам ругаешь других, что нет, мол, у них чести, такие, мол, они предатели! А сам?
Гамза вдруг, прислонившись к стволу прогнившего дерева, зарыдал, вздрагивая плечами. Керимбек умолк — пусть выплачется.
Гамза вытер рукавом глаза и, как провинившийся ребенок, тихо, словно оправдываясь, проговорил:
— Ладно, Керимбек, пусть будет по-твоему. Но я приведу сюда Амину, возьмем и ее. В Тифлис без нее я не поеду! Пошлю за ней Мкртыча, он смел и находчив!
Керимбек ответил не сразу!
— Что ж, это можно! Но надо вот о чем подумать. Сядь, поговорим. Надо послать такого человека, который бы и с Булендом расправился и Амину сюда привез.
— Но тогда, — возразил Гамза, — нам придется ждать, пока Буленд вернется из Баку со съезда. А нам надо спешить в Грузию, медлить больше нельзя, это может стоить нам жизни.
— Буленда должен прикончить проверенный человек. Может быть, мы такого человека найдем в Гаякенте?
Гамза промолчал.
— Тебе что, не нравится моя мысль?
Гамза ответил не сразу.
— Меня другое беспокоит, — начал он. — Я неосторожно поступил, когда говорил с Соной и Дурданэ-ханум о Сирате. Боюсь, как бы мои слова не повредили ему!
— Неужели ты так все и выложил ей?
— Не то чтобы все, но сказал, что Сират не будет вашим врагом, что в будущем он очень будет нужен Соне, Кадыру, да и всем нам.
— Ты сглупил, Гамза! Это может навлечь беду на Сирата. Удивляюсь тебе! Ну как можно было довериться племяннице Шахбека или его сестре? — Вдруг он привстал и, резко повернувшись к Гамзе, спросил: — А она выходит за Буленда?
— Откуда мне знать? — в замешательстве ответил Гамза. — Разве ее поймешь?
— А надо бы тебе знать, чем она дышит! — пробурчал Керимбек. Он отломил небольшую веточку орешника и стал ожесточенно грызть ее.
— Кадыру отказала, Сирату тоже. Чьей же она станет? Не за тебя же ей выходить!
У пристава Керимбека были крупные черты лица — большой рот, внушительных размеров нос, большие, круглые глаза.
— Да, хозяин Гамза! — Керимбек бросил разгрызенную веточку и снова потянулся рукой к орешнику. Отломив веточку покрупнее, тоже принялся грызть ее. — Вот выйдет за Буленда и выложит ему все, что ты, сглупив, сказал ей. И Сирату конец!
— Ладно, хватит! — вспылил Гамза. — Ведь она еще ребенок, сердце у нее чистое и доброе. — Голос его стал мягче, глаза засветились теплом. — Она никогда мне плохого не сделает. Ангел, а не девушка. — Гамза вздохнул и вытер глаза своим грязным платком.
— Пах-пах-пах! Теперь-то я знаю, в кого пошел этот поэт, твой племянник Кадыр. Ангел! В один прекрасный день твоя эта самая…
— Хватит, Керимбек! — прервал его Гамза. — Больше не называй ее имени!
Керимбек поднялся. Горечь веточки, которую он разгрыз, видимо, не остудила его пыл: он потянулся к длинной молодой ветке, задыхаясь от злости, стал трясти ее, на землю посыпались редкие пожелтевшие листья. Потом пригнул ветку к земле, стараясь сломать ее. Что за сила таилась в этой веточке — она гнулась, извивалась, но не ломалась. Керимбек выхватил из ножен кинжал и резким движением отрубил ветку. Оставшаяся часть ветки разогнулась и со всего размаху хлестнула Керимбека по глазу. Вскричав от боли, он закрыл глаз рукой и закачался.
— Посмотри-ка, цел мой глаз? — попросил он Гамзу, отняв от глаза окровавленную руку.
— Это аллах наказал тебя за то, что ты плохо подумал о моем ангеле! Успокойся, твой глаз цел, хоть и окровавлен. Так тебе и надо! — позлорадствовал Гамза, потом отвернулся от Керимбека и обратился к сидевшему на дереве дозорному: — Ну как там, не видать еще моллу?
II
Сона часто навещала Чимназ-арвад и Нойбер-ханум, иногда на денек ездила к матери в Ашаги-Гюллю. Но, главное, продолжала учить грамоте Назлы и Минаю. Когда представлялась возможность, она читала газеты и журналы, живо интересовалась всем тем, что происходило вокруг нее. Дома ни Кадыр, ни Амина не мешали ей, да и сама Сона старалась не показываться никому на глаза.
Вейис хотя и хмурился, когда Сона приходила к ним, но уже не относился к ней так нетерпимо, как прежде. Бывая у Чимназ, девушка всегда чутко прислушивалась и краснела, когда заходил разговор о Буленде. Как бы Сона ни была далека от политики, она, будучи девушкой сообразительной, чувствовала, что человек, которого она любит, нуждается в ее помощи.
Она знала, что Буленд прилагает все силы, чтобы обезвредить отряд бандитов, представляющий большую угрозу для жителей поселка. Знала, что начальник милиции с Булендом и с людьми, прибывшими из уезда, часто выезжают и прочесывают леса, а Зейнал, Чиниш Ахмед и другие молодые коммунисты почти все время разъезжают в поисках банды. Сона чувствовала, что за все преступления бандитов — убийства, поджоги и другие зверства — в ответе Буленд, ибо он «самый главный человек». Сона, тревожась за Буленда, глаз не смыкала по ночам. «А вдруг с ним что-нибудь случится, а вдруг его ранят, или…» В такие минуты Сона не находила себе покоя, носила этот страх в душе, скрывая свои тревожные думы от Назлы, Минаи, Нойбер-ханум и особенно от Чимназ-арвад. Сона не знала, где скрывается Гамза, ну, а если бы и знала, ей, конечно, и в голову бы не пришло выдать своего дядю. Гамза был для нее вторым отцом. А разве могла она предать своего отца?
Однако в один из осенних вечеров, когда Буленд был на Втором съезде партии в Баку, Сона совершила странный поступок.
Дня за два до этого к ним пришел Агасафар. Визит его был несколько неожиданным, ибо Агасафар, поступив на работу, перестал бывать у своих богатых родственников.
Осень уже вошла в свои права, качалась пора дождей, и на балкон уже почти никто не выходил.
Дом освобождался для сиротского приюта, и поэтому только в комнате Гамзы горела десятилинейная лампа.
Амина хотела прогнать Агасафара, но Кадыр, Сона и недавно приехавшая из Ашаги-Гюллю Дурданэ-ханум отговорили ее. Агасафар туманными намеками принялся выражать свое недовольство Советской властью, потом дружески