В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик

— Не жалуется.

— Как у вас самочувствие?

— Отличное.

Лосев потер рукой по щеке.

— А я вот, товарищ Кравцова, сам не свой.

Светлана поставила стул у окна, присела, строгая, сдержанная, скрывая досаду, что так неожиданно нарушили ее одиночество.

— Отчего же?

— Замордовал меня товарищ Соколов.

Светлана на мгновение закрыла глаза: зашлось сердце, глубоко зашлось, хоть прижимай к нему ладошку. И что, казалось бы, особенного — просто упомянул посторонний человек имя. Хорошо, если бы еще повторил...

Лосев все трет и трет щеку, терпеливо дожидается, что скажет Светлана. А она смотрит на собеседника и не видит его.

— Почему, Светлана Николаевна, люди такие несчастные?

— Кто?

Лосев вгляделся в фотографию Калинкиной:

— Вот хотя бы она, эта чудесная женщина.

— Верно, женщина чудесная. Но несчастной назвать ее не могу. Она как-то много крупнее, чтобы назвать ее просто несчастной.

— А вы?

Светлана болезненно наморщила лоб, потом как бы разгладила, приложив к нему руку, и спросила откровенно язвительно:

— Лекции, что такое счастье, читать не приходилось?

— О любви и дружбе приходилось, — так же язвительно ответил Алексей Тимофеевич, опять поднося фотографию Калинкиной к глазам.

— Представляю, как вы тонко и с каким тактом перед молодежью раскрывали эту тему...

— Вы все еще по комсомольской привычке о молодежи размышляете?

— Не все размышляют по привычке... слишком мало для размышлений.

Лосев долго молчал, продолжая разглядывать фотографию. Светлана неприязненно наблюдала за ним и признавалась себе: ей очень хочется, чтоб этот человек снова заговорил о Соколове. Пусть говорит, что хочет. Но если позволит себе хоть чуть-чуть отозваться о нем неуважительно... И вдруг спросила:

— Вы где видели Соколова?

— Ездили на поклон к Комарковой. Вот была комедия. Калитку на засов, и все тут! Даже одной ногой во двор ступить не моги. И не то чтобы мне, грешному, такое посрамление, но и самому секретарю обкома! Но потом смилостивилась. Партийных деятелей впустила в дом, а меня с Браташом и взглядом не удостоила.

— Узнаю Дарью Николаевну.

— Как не узнать!

— Предали вы ее. Впрочем, как и многое другое. Нет для вас ничего святого.

Лосев самолюбиво хмыкнул.

— Не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Для меня свято все, что было связано с Буяновым. А вот... товарищ Соколов именно за это и замордовал меня насмерть.

— Как это замордовал?

— А так, очень просто. Впрочем, не просто, по-своему, по-интеллигентному.

И выдала Светлану улыбка, откровенная, будто совсем не по случаю счастливая, — все лицо озарилось.

— Это он умеет... По-интеллигентному.

Лосев многозначительно проследил за ее улыбкой.

— По мне, знаете, лучше, когда бьют по-буяновски, с русским размахом...

— Это вам себя оправдать хочется, — возразила Светлана, все еще освещенная улыбкой.

— Как понять?

— Подумайте. Не надо называть русским размахом вот это, — Светлана взмахнула рукою. — Оплеуха — чаще прием хама...

— Вы обо мне или еще и о Буянове?

— Я об интеллигентности. Настоящей русской интеллигентности, иногда называют ее чеховской...

— А сегодняшние эти самые интеллигенты на ум вам не приходят?

Светлана чуть наклонила голову, закрыв пол-лица волосами, словно из-за укрытия всматривалась в Лосева с какой-то мальчишеской бесшабашностью, дай ей рогатку — натянет до предела.

— Господи, Лосев, какой же вы старомодный провокатор! Да вы бы хоть в этом совершенствовались, что ли. — Забросила волосы взмахом головы, открывая лицо: на, мол, смотри мне в глаза и слушай, что я скажу дальше. — Назову, Лосев, и сегодняшние имена, выберу нарочно общего нашего знакомого, ну хотя бы вот того же Соколова.

— Имя это для вас величина немалая.

Еще раз взмахнула головой Светлана, перебросила волосы уже на другую сторону.

— И тут вы попались в ловушку как провокатор довольно мелкий. Ну подтверждаю, действительно величина. Огромная! И вот хочется мне об этом сказать даже вам. И может, смолчала бы, если б не заговорили вы о несчастных людях. Причем именно провокационно заговорили... Ну какая же я несчастная? Уверяю вас — счастливая, Лосев, очень счастливая!

— Ну, ну, понимаю, о чем вы, — уже скорее уныло, чем язвительно, отозвался Лосев. — Извините, я не хотел вас просто подразнить, я больше о себе говорил, потому что я... действительно человек разнесчастный. — И, словно поддавшись обаянию заразительного вызова Светланы, вытащил из рамки фотографию Надежды Ивановны, спрятал в карман, встал.

— До свидания. Извините, что вломился не вовремя.

У порога Лосев остановился. Казалось ему, что если переступит он эту черту, то уже ничего на свете у него не останется дорогого.

...Колеблются язычки пламени догорающего костра. Сейчас потухнет костер, и начнется для Лосева ночь... Эх, разжечь бы пламя, стог бы вот этот поджечь, пусть колокола бы зазвонили, люди сбежались! Пусть увидят, какая беда с ним стряслась!

— А не ткнуть ли нам, Семен Титыч, головешку в стог?

— Так ить дело нехитрое, — флегматично отозвался Авдонин. — Только смеху сколько будить, когда нам по пятнадцать суток дадуть. Может, кой-чего и покрепче влепять... — Посмотрел на звезды, философски добавил: — Опять же сено, солома — пустой огонь, фук — и нету...

«И этот с подковыркой», — угрюмо подумал Алексей Тимофеевич и, словно бы назло, швырнул в огонь охапку сена.

Из-за балки ударили нестерпимым светом фары автомобиля. А через минуту-другую Лосев понял, что, если он немедленно не скроется, предстоит ему еще раз встретиться с самым для него неприятным человеком — Соколовым.

Чтоб не уронить себя в глазах Авдонина, Алексей Тимофеевич шутливо ткнул ему пальцем в живот:

— Бывай, Сержант! — Помахал рукой и скрылся.

Рад Авдонин, несказанно рад, над ухой колдует так, как никогда в жизни не колдовал. Хорошо, что в башке, будто пчелы, мысли роились, часа на два у озера его задержали. И мысли-то сами по себе, если от пчел и дальше идти, с добрым взятком были, опять же с Надюхой разговор такой случился, какого он, быть может, уже десять лет дожидался. А теперь и награда: угостить ухой добрых людей, потолковать с ними о