Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

— Я — другая статья — профессия. Слыхал: «Волка, балерину и геолога ноги кормят». А коллектора и тем более.

— А меня баба ждет. Нашлась одна, в прошлом году овдовела. Мужик у нее из-за жадности погиб. Ездил с дружками орехи бить. Наколотили по шесть кулей на рыло. Наняли машину, а с шофером не срядились. Тот довез их до парома — и с приветом: «Выгружайтесь!» Кули перетаскали на паром, но, пока расплачивались, их не дождали — отвалили. Он увидел, что паром отчалил — а там орехи, все шесть кулей! — прыгнул с берега. В воду. А плавает, как утюг — сам клиновский: где здесь было научиться? Пока лодку отчаливали, нахлебался досыта. Нашарили баграми — он уже готов. А кули с орехами бабе привезли. Зимой на станции в Петровском Заводе по стакану распродавала. Теперь вот ко мне липнет: «Оставайся!» Одна с огородом не управляется.

— Остался бы.

— Нашла рыжего. Я тут одного года не вынесу.

— Привык к разносолам в зоне отдыха?

Лешка презрительно фыркнул.

— Сначала сам побывай там, потом подначивай. А бабу жалко, привык к ней. Она добрая, хоть и жадная, стерва. В своего утопленничка. Черт ее знает, куда грабастает? Ей бы и пол-огорода, какой есть, за глаза хватило — одна живет. Нет, надрывается все успеть.

Он размял подсохшую портянку и стал навертывать на ногу. Большие красные пальцы заходили один поверх другого. Странно было смотреть на них: жалкими они казались для Лешки, будто чужие ему.

— А нравится она тебе? — спросил Валерка, щелчком закидывая окурок в камни.

Лешка перестал обуваться и снизу сощурился на Дубилина.

— Жалко, я сказал. Понял? Привык к ней. А вообще, плевать! Обстирывает и кормит — чего еще от нее?

— Ну, а любил ты кого-нибудь? — пристал Валерка.

— Дури у тебя лишку накопилось в башке от сытой жратвы; вот и задаешь глупые вопросы. — Все еще разминая ноги, Лобанов пристально смотрел на коллектора. — Прилип с глупостями. Собьются черти, — сказал он про портянки. — Эти поршни только поверх валенок натягивать. Потопали.

Вошли в березняк. Здесь все шуршало при каждом шаге: ломкие сучья, кустарники и порыжевшие папоротники. Падающие листья создавали обманное впечатление: казалось, поодаль кто-то крадется за ними, подсматривает. На самом деле в лесу было тихо и пусто. Всего две-три кукши, бесшумно скользя в воздухе, низом перелетали с дерева на дерево, сопровождая молчащих парней.

Валерка искоса поглядывал на канавщика. В отцветших за лето русых Лешкиных космах запуталось немного желтых листьев. Красные хрящевины ушей оттопыривали давно не стриженную гриву. Отчего-то и это показалось Валерке забавным и неожиданным, как давеча жалкие и потные пальцы на разутых Лешкиных ногах.

В партии Лобанов появился в середине лета. Ширявин отправлял завхоза в Петровский Завод нанять рабочих на канавные работы — начинали разведку на новом участке.

— Вы кого привезли? — возмущался Анатолий Кузьмич, тыча пальцем во временный паспорт Лобанова. — Зека!

Иван Архипович, не мигая, смотрел в глаза начальнику.

— Никто не шел больше — только он.

Завхоз и сам новый человек в партии. Он бывший майор, недавно уволенный из армии — совсем немного не дослужил до пенсии. Из-за этого теперь вынужден заниматься непривычной работой. Он всегда точен и исполнителен, но в особенности незнакомого быта вникал медленно. Бывшего военного поражало отсутствие четкой дисциплины. С этим он никак не мог примириться.

— Хватим беды с ним — две судимости, — подытожил Ширявин.

— Не таких обламывали. Еще как служили потом, всем остальным бойцам примером были, — заметил Иван Архипович.

Ширявин покачал головой, не захотел и возражать.

Лешка, присев у костра на корточки, ни капли не смущаясь тем, что про него говорили в соседней палатке — у костра голоса начальника и завхоза были слышны отчетливо, хотя оба старались говорить тихо, — потирал руки над огнем и принюхивался, чем пахнет из котла.

— Борщок консервированный с тушеночкой, — определил он. — Харч точь-в-точь, как у нас в зоне отдыха. — Он подмигнул Грише и Валерке, сидевшим по другую сторону тагана.

Прораб сделал вид, что не заметил фамильярности новенького, Валерка спросил:

— В какой зоне отдыха?

— В самой наишикарной. — Лешка сложил пальцы решеткой и поглядел сквозь них. — У нас там такие разносолы закатывали…

— Ну-ка, передвинься, не окоченел, небось, — потребовала Вера, — ей нужно было подобраться к котлу.

Лешка насмешливо оглядел таборщицу, но место пройти уступил.

Ко всем новичкам в партии Вера поначалу относилась недружелюбно. Она уже семь лет провела в сезонных партиях и навидалась всякого люду: не хуже начальника могла с первого взгляда определить, надолго ли задержится новенький. Летунов и бичей она не терпела.

Однако Лешка прижился у геологов и работал неплохо, хотя и равнять с кадровыми горняками его нельзя было. Да с теми мало кто мог тягаться. То, что в партии работал бывший зек, никого не удивляло. В каком году их не было? Да и кто еще, кроме зеков, пойдет на сезонную работу, мыкаться по тайге с геологами. Кадровых рабочих в любой поисковой партии на пальцах можно пересчитать. Другое дело в разведочной: там все-таки какая-то определенность и заработок постоянный.

Дубилин тоже не первый сезон в тайге: прежде чем попасть к геологам, два лета пробродяжил с топографами — триангуляционные вышки строили. Каждый год имел дело с бывшими заключенными — люди, да и люди. Многие из них случайно оказывались в тюрьме и, освободившись, зарекались попадать снова. Да только уже не на всякую работу могли устроиться, поэтому и застревали в сезонниках. Только Лешка казался Валерке другим. Похоже, что тюрьмы именно для таких, как он, и придуманы. Легко предсказать: на воле долго не задержится. Водка поможет. И горяч: чуть что не по нему, свирепеет и кулаки в ход. Но предел знает: какой бы пьяный ни был, до какой бы ярости ни растравился, за нож или за топор никогда не хватается. А в лагере у костра и в палатках что топоры, что ножи — всегда на виду.

— Вышку не хочу схлопотать, — сам он объяснил