ВОЙНА И МИР - Иеромонах Тихон (Невидимов)
...Петр обещал Господу идти на смерть, а потом испугался и отрекся. Христос знал, что будет, и все-таки не отказался от Петра. Значит, падение обнаружило его слабость, но не отняло у него всякой возможности любить и служить. Не нужно заранее считать себя ни героем, ни пропащим. Проси сил для того, что предстоит сейчас. А если не выдержал, иди к Богу с этим, не прячься за слова, что таким, как ты, уже незачем возвращаться. Пока человек способен каяться, нельзя говорить о нем так, будто его жизнь закончилась.
.
– А как принять решение, если от него зависит чужая жизнь? Человек боится ошибиться, не успеть спасти – и понимает, что потом уже ничего не исправишь.
.
– Если ему страшно за чужую жизнь, значит, перед ним еще человек, а не отметка в донесении. Это надо беречь. Но бывает, он так боится ошибиться, что уже не делает и того, что умеет. Ждет решения, после которого наверняка все останутся живы, а такого решения нет. Тогда нужно узнавать, слушать опытных, не спешить там, где можно подумать, и не медлить там, где от промедления погибают. Помолился – и все равно думай, Савватий. Бог дал человеку разум не для того, чтобы тот в трудную минуту им перестал пользоваться.
...Ты отвечаешь за то, что мог понять и сделать, а не за все, что случилось на свете. Можно стараться спасти и не спасти. Можно сделать необходимое, а человек все равно умрет. Сам по себе страшный конец еще не говорит, что ты поступил дурно. Это надо помнить и до беды, иначе человек требует от себя того, что одному Богу ведомо. Ему кажется: пока я не знаю всех последствий, не имею права действовать. Но раненый уже лежит перед ним и ждет помощи. Не надо быть уверенным, что никогда не ошибешься, чтобы перевязать рану, которую умеешь перевязать. Помоги как можешь и оставайся готовым услышать поправку; вот это в твоих руках.
.
– Отче, некоторые уже не смерти боятся. Говорят: ”Я привык к чужой гибели, мне хочется мстить, дома кричу на детей. А вдруг война сделает меня таким, что прежнего человека больше не останется?”
.
– Прежде он заметил бы чужую боль, а теперь проходит мимо и сам этому пугается. Значит, ему еще не все равно, что с ним происходит. Только на одном огорчении далеко не уедешь. Можно всякий вечер жаловаться, что стал злым, а утром опять кричать на ребенка. Нужно смотреть, что делаешь. Если от усталости перестал плакать, не спеши объявлять себя бессердечным: у человека и на слезы сил может не остаться. Но если чужая боль стала радовать, если хочется напугать слабого, тут уже нельзя ждать, пока само пройдет. Скажи об этом тому, кто поможет удержаться, прежде чем беда войдет в твой дом через твои руки.
...Человек иногда кричит не потому, что перед ним виноватый, а потому, что перед ним тот, на кого можно накричать. Там он был беспомощен, здесь хочет хоть над кем-то иметь власть. На минуту будто легче, а потом ребенок боится отца, жена боится мужа. Отцы учили не соглашаться с дурной мыслью, пока она еще только пришла. Захотел ударить – не начинай искать, за что бы ударить по справедливости. Отойди, промолчи, попроси помочь тебе. Так человек сохраняет себя еще до большого поступка, на котором его вина станет видна всем...
Прежним он, может быть, уже не будет. Но ведь не всякая перемена делает человека хуже. Узнал, как страшно умирать, – может стать бережнее к живому. Увидел собственную слабость – может перестать презирать слабых. Это не войну надо благодарить: война ничего доброго человеку не должна. Это он сам еще может не согласиться со злом, которое в него вошло. Помоги ему найти хотя бы одного человека, перед которым не нужно ни командовать, ни обороняться. Где можно сказать: ”Со мной происходит дурное, помоги мне”, – и услышать ответ. Человеку трудно не озлобиться, если нигде нельзя побыть просто человеком.
.
– Но как не потерять веру в добро, когда убивают детей, а виновные живут спокойно? Человек боится, что милосердие только делает его беззащитным перед теми, кто ничего не боится.
.
– Когда убит ребенок, не спеши объяснять, для чего это было нужно. Ты этого не знаешь. Родители спрашивают из такой боли, до которой твой ответ может и не дойти. Побудь с ними, помоги в том, в чем можешь, а о Божией воле не говори больше, чем тебе открыто. Но одну правду не отдавай: убить невиновного – зло, защитить – добро. Оттого, что убийца сегодня живет спокойно, его дело не стало правым. Иначе пришлось бы всякий раз менять совесть вслед за тем, кто оказался сильнее.
...Милосердие не велит смотреть, как убивают слабого. Его нужно защищать. Но если ради защиты решишь, что тебе самому теперь позволено все, зло получит еще одни руки. Это очень страшная подмена: человек начинает с защиты ребенка, а кончает тем, что уже не различает чужих детей. Не всякое сражение можно остановить словом, но ненависти нельзя отдавать право выбирать, кого тебе считать человеком.
...У Креста тоже казалось, что правы те, кто может мучить и убивать. Христос не стал таким, как они, и смерть Его не удержала. Мы не умеем назначить день, когда увидим наказанным всякое зло, но знаем, Кому принадлежит последний суд. А пока посмотри на того, кто вынес чужого ребенка, поделился последним хлебом, не позволил мучить пленного. Он ведь сделал настоящее добро, не выдумал его себе для утешения. Если страшного вокруг много, от этого его дело не исчезает. Не нужно требовать от добра, чтобы оно сначала победило все зло на наших глазах, и только тогда соглашаться ему служить.
.
За окном прошла машина, и ее свет на мгновение лег на потолок. Савватий повернулся к окну, потом снова придвинулся к столу.
– Почему же бывает страшно даже тому, кто вернулся домой? Выстрелов нет, близкие рядом, а он боится тишины, не может спокойно обнять жену, и думает, что уже никогда не сможет жить мирно.
.
– Домой вернулся человек,