Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Театры для Ирины Борисовны были вполне доступны: для этого ей стоило только заявить о своем желании мужу – и лучшая ложа бельэтажа всегда являлась к ее услугам; но ехать в театр она могла не иначе как в сопровождении мужа или кузена с кем-нибудь из доверенных его родственниц. В свете показывалась она очень редко и не иначе как с мужем. Впрочем, круг его знакомства был весьма ограничен: несколько крупных капиталистов и крупных представителей мира административно-правительственного – люди исключительно солидного возраста, солидной жизни и положения – составляли то общество, для которого радушно открывались столовая и салон богатого дома Максима Григорьевича. Балов он не любил и никогда ни сам их не давал, ни к другим не ездил. «Лишняя, бесполезная и скучная потеря времени», – отзывался он о развлечениях этого рода. Зато любил он «для избранных» задавать обеды – и эти обеды действительно отличались у него всегда высшим гастрономическим достоинством. Дом его был закрыт для молодежи мужского пола: он тщательно и систематически избегал знакомств с «шалопаями, которые только и норовят за чужими женами таскаться», – и Ирина Борисовна, зная взгляд на сей предмет своего мужа, никогда не дерзала пригласить к себе в дом ни одного молодого человека. Выбор ее знакомств исключительно зависел от мужа и потому был крайне ограничен. Один только Платон Васильевич составлял исключение, но и то потому, что «старец» привык к нему как к ближайшему своему родственнику, которому он был опекуном, а ныне компаньоном и на которого, в силу старой привычки, до конца своей жизни продолжал глядеть почти как на мальчика, на «милого Платошу». Нельзя сказать, чтобы ревность была сколько-нибудь присуща ровному, спокойному и хладнокровному характеру Максима Григорьевича; но он принял относительно жены такое, по-видимому, ревниво оберегающее положение на основании все той же своей систематичности: «потому что жен вообще следует вести именно таким, а не иным каким-либо образом». «Так следует», «так быть должно у порядочного мужа и семьянина» – и этим у него все объяснялось. Он был ровно настолько же последователен, точен, аккуратен и систематичен в своих супружеских обязанностях, как и в своих делах, как и в расплатах по своим коммерческим обязательствам. Он всю жизнь свою во всех своих потребностях следовал «золотой умеренности», нисколько не соображаясь в последнем случае с темпераментом своей супруги, и по принципу хранил ей вечную и безусловную верность.

Раз заведенный в доме порядок, раз установившиеся отношения к жене и ко всему окружающему оставались у него неизменными. Сегодня походило на вчера, а вчера на завтра – и таким-то образом вся жизнь и весь обиход этого своеобычного человека шли точно и аккуратно, как верные часы, как заведенная исправная машина. Раз навсегда установив у себя «все, как следует», Максим Григорьевич словно бы застыл на этом и отдался исключительно, всею душою своим коммерческим предприятиям. В них – и только в них – была его жизнь, его душа; сюда направлялась его мысль и вся его некипучая и прочная энергия. Зная, что все в доме идет как заведенная машина, что все устроено «как быть ему следует», он на жену, и на весь дом, и на все окружающее обращал внимание свое ровно настолько, насколько, во-первых, это «было нужно» по его собственным убеждениям, а во-вторых – насколько все это само заявляло ему о своих требованиях и о своем существовании.

Ему, например, некогда было следить, что делает и чем занимается его жена; но он, казалось ему, знал в точности все, что она может и что должна делать, ибо, в силу заведенного порядка, она ничего иного и не могла, как только то, что было разрешено и введено силою установленного им обихода.

Действительно, оно так и было, так и велось – до последних двух лет его жизни.

Подобного рода монотонное и подневольное существование было невыносимо скучно и тяжело для страстной, живой и пылкой натуры Ирины Борисовны.

Она проскучала всю свою лучшую, цветущую пору, всю свою молодость, скучала в зрелые свои годы, приготовлялась скучать и на старости. Она еще ни разу не любила в своей жизни, да и замуж вышла не любя, а «по рассудку», потому что ее близкие и родные убеждали ее, что ей, девушке без состояния, глупо пренебрегать столь блестящею партией, которая даст ей блеск богатства и солидное положение в свете.

Характер у нее был живой, но слабый, и потому все протесты ее противу такого скучного, бесцветного существования разбивались как волны о гранитный утес – встречаясь с непреклонно холодной и спокойно крутою волей ее мужа. Мало-помалу она, с первых же дней супружеской жизни, незаметно как-то подчинилась воле этого человека и не имела энергии вырваться из-под его тяготения. Да говоря по правде, ей и некуда было вырываться: она ровно ни к чему не была приготовлена для настоящей, серьезной и самостоятельной жизни. А между тем в глубине души ее таилось желание воли, свободы и хоть какой-нибудь поэзии, какой-нибудь светлой странички в жизни!

Но… проходили годы, а заветная страничка не подвертывалась, и над существованием ее царила все та же беспросветно гнетущая, сытая, позлащенная и аккуратно монотонная скука.

Она чувствовала, что начинает уже блекнуть, и хотя все еще сохраняла свою красоту, но это была уже красота поздней осенней астры… Ей стукнуло тридцать шесть лет – роковой период для красивой женщины – период увядания.

«Как! Неужели же и вся, вся жизнь пройдет вот так-то! – с горечью думала себе порою Ирина Борисовна, сидя перед зеркалом за утренним своим туалетом. – И никто никогда не полюбуется ни этою роскошною грудью, ни этой черной косою… и неужели эти яркие глаза ни на кого не посмотрят с любовью, эти красивые руки никого не обнимут, не приласкают так, как хотелось бы по душе, по сердцу… Неужели же? Господи! Неужели мне не суждено столкнуться с человеком, которого я полюбила бы хоть раз – единственный раз в моей жизни?»

С течением времени накоплялись горечь и яд подобных сетующих дум и неудовлетворенных стремлений, а вместе с горечью вырастало в душе тайное озлобление на мужа, «загубившего» все ее лучшие годы, и это озлобление незаметно и мало-помалу переходило в глухую, скрытую ненависть к этому человеку. Ненависть становилась тем сильнее, что несчастная по-своему женщина чувствовала полное бессилие этого нового чувства. А между тем муж ни на волос не замечал того, что творится в ее душе,