Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Да что это вы, маменька! – с благородным негодованием отозвалась Людмила.

– Нет, я только к тому это, мой ангел, говорю, – поспешила объясниться матушка, – что суд, видя твою молодость и красоту, может тебя и оправдать, и потому тебе нечего особенно страшиться, а я уже не молода, и красоту мою потеряла, и, значит, менее могу рассчитывать на снисхождение, я это к тому только… И, во всяком случае, станут меня таскать, беспокоить, а я женщина слабая и нервная, и это мне будет тяжело; поэтому ты уж как знаешь, а только меня обязана выгородить, а иначе я хоть сию минуту от всего отказываюсь! Я ведь не корыстолюбива и чужого не желаю, а единственно только по горячей любви моей к тебе…

– Да успокойтесь, ни в какой суд ни меня, ни вас не потянут, – с маленькой досадой возразила дочка. – Вы, кажется, и в самом деле вообразили себе, что я мошенница, воровка и вас приглашаю воровать с собою вместе. Хорошие у вас обо мне понятия, нечего сказать! Могу только благодарить… Вы забываете, что на нас прежде всего некому жаловаться, – горячо принялась убеждать Людмила, – что тот, кто бы мог это сделать, должен при этом погубить самого себя и что, кроме вас, никто ничего не знает и не подозревает, и наконец… наконец, единственный человек, который может пожаловаться и поднять все дело – это я, сама я и никто более! Довольно ли с вас этого?

Матушка поспешила обнять и расцеловать свою дочку. Этим пассажем она как бы испрашивала себе у нее прощенья и примиренья.

– Друг ты мой! Людмильчик мой! – нежно и умилительно приговаривала она среди объятий и поцелуев. – Ты моя единственная радость, единственное утешение, посланное мне Богом на старость!.. И чего я только для тебя не сделаю!..

– Ну так вот что, мамаша, – серьезно остановила Людмила поток ее нежностей. – Спрячьте эти деньги до времени у себя; но спрячьте так, чтобы, кроме меня да вас, ни единая душа в мире не знала, что они у нас есть, и не подозревала бы, где они спрятаны. Если вы сумеете сохранить верно и честно мою тайну, то и мне, и вам очень хорошо будет в жизни… очень, очень хорошо, мамаша! – подразнила и обнадежила ее в заключение Милочка перспективой заманчивого будущего.

– Я готова все для тебя! – еще раз подтвердила матушка. – Я все сделаю и уверена, что ты не оставишь, не забудешь меня при эдаком богатстве… Тебе не грех будет обеспечить вполне мою старость… Я многого, конечно, не желаю, но ты, за всю мою любовь к тебе, да и вот хоть бы за нынешние мои услуги, я должна поделиться с матерью: это тебе Бог да и совесть велит, если ты христианка и хорошая дочка.

Людмила горячо обнадежила ее в отношении вознаграждения за услуги и передала с рук на руки свою полновесную пачку.

У экс-балерины при виде такой массы денежных бумаг разгорелись глаза и задрожали руки.

– И это всё деньги?.. – взволнованно воскликнула она, с восторгом и недоверием вместе. – Милочка! Ангел мой! Неужели всё, всё это деньги?!

– Да разве вы сами не видите, мамаша? – улыбнулась Людмила.

– Вижу, друг мой, вижу и ощущаю, но ни глазам, ни рукам своим не верю… И это все будет наше!.. Наше!.. Господи!.. Милочка, я их при себе спрячу: я сделаю на них кожаный мешок, прочный эдакий, крепкий, и на ремнях буду вокруг стана при себе носить… даже на ночь снимать не буду… а то, Боже сохрани, как это можно в комоде сохранять эдакую пропасть!.. Тут уйдешь из дому, а тут неравно пожар или воры… Нет, уж на себе самой вернее: всегда и везде при себе будут… Ах, Боже мой, я теперь просто всю ночь не усну над ними… бояться буду… караулить буду… Но зато ты у меня можешь быть покойна: у меня, мой друг, верные руки!

– Только постойте! – перебила ее Людмила. – Мне тут кое-что надо еще вынуть… Вы не беспокойтесь: это пустяки, это совсем постороннее, – предупредила она свою матушку и, отыскав между бумагами магазинный счет на имя Ирины Борисовны и опись денежным суммам, писанную рукою покойного Вельтищева, бережно спрятала их к себе под корсет и стала одеваться.

– Ты уж домой? – осведомилась матушка, видя ее сборы. – Ну прощай, моя красавица! Подойди ко мне, дай я тебя благословлю и поцелую. Господь с тобою!

И она, не выпуская из левой руки денежной пачки, которую крепко прижала к сердцу, благоговейно стала крестить свою Милочку, бормоча какие-то молитвенные призывания и пожелания, и засим наделила ее на прощанье нежным родительским поцелуем.

Ирина Борисовна Вельтищева провела страшные, мучительные полтора часа после той минуты, как покинул ее cousin Platon, захватив ее кожаную сумку. Она сознавала, что страшное дело уже совершилось бесповоротно, окончательно и нет уже на земле такой силы, которая могла бы поправить это роковое дело. Она сознавала, что всего лишь несколько шагов, какие-нибудь три-четыре комнаты отделяют ее от кабинета, в котором лежит ее мертвый муж, – и это сознание веяло на нее страшным холодом. Закутанная в теплый кашемировый платок, она, свернувшись, лежала на кушетке, стараясь прикрыть уши и зажмурить глаза. Она боялась пошевелиться, боялась раскрыть свои веки. Ей все казалось, что она не одна, что здесь кто-то есть, кто-то присутствует, неслышимый и незримый, но которого присутствие ясно ею чувствуется. «Это он… это дух его стоит надо мною», – смутно мелькала в голове ее все одна и та же неотвязная мысль. Казалось ей, что – открой она прикрытое ухо – он тотчас же шепнет в него какое-то страшное слово; раскрой она глаза – ее зрению предстанет где-нибудь в углу, в полумраке этой комнаты, укоряющий призрак мужа; пошелохнись она только – и ее сразу охватят его холодные мертвые объятия. Малейший шорох, чуть слышный скрип, чуть заметный треск мебели или паркетной половицы или вообще один из тех странных, почти необъяснимых легких звуков, которые часто слышатся в глубокой тишине, соединенной с темнотою, повергал Ирину Вельтищеву в трепет панического ужаса. При каждом подобном звуке сердце ее вдруг падало и замирало, по телу электрическим током пробегали нервные мурашки, и вся она холодела