Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский
С приездом Платона Вельтищева она несколько успокоилась и даже ободрилась. Он никак не ожидал, чтобы эта смерть подействовала на нее столь глубоко и сильно. Это его до некоторой степени и встревожило, и смутило: «Надо, черт возьми, наблюдать за нею, как бы она еще глупостей не наделала да не выдала бы и себя, и меня вместе».
– Бога ради, только чтобы нервной горячки не было! – умолял он доктора, имея в виду возможность бреда, а с бредом – выдачу тайны.
Она почти ни на шаг не отпускала от себя Вельтищева, боясь остаться без него, а напуганное воображение все рисовало ей незримое веяние над нею духа усопшего.
Вельтищев ежеминутно ободрял и нравственно поддерживал ее, насколько у самого хватало нравственных сил и умения.
А между тем дел и хлопот ему было теперь по горло: как ближайший родственник и компаньон умершего, он по необходимости должен был принять на себя все хлопоты и распоряжения насчет похорон и прочего – возиться с гробовщиками, которые, словно жуки-могильщики, почуяв мертвечину, в тот же вечер набежали с черного хода в квартиру «новопреставленного» с предложением своих обязательных услуг; возиться с причтом, правящим панихиды; возиться с полицией, которая явилась описывать имущество покойного, составлять акт и прикладывать печати; возиться со специалистом-кухмистером, заказывая поминальный кладбищенский обед для духовенства; возиться с портным, заказывая ему траурные костюмы для всей прислуги; рассылать пригласительные билеты, начинавшиеся известною фразой: «с душевным прискорбием и проч.»; откупать на кладбище место для могилы, устраивать в ней склеп; приглашать важное и многочисленное духовенство – и много, много еще иных забот и хлопот крупного и мелкого свойства.
К счастию, доктор успел предупредить возможность нервной горячки у Ирины Борисовны, но все-таки находил ее настолько слабою, что, по просьбе Вельтищева, положительно запретил ей присутствовать при погребении и предписал по крайней мере трое или четверо суток оставаться в постели. Измученный Вельтищев проводил ночи у изголовья ее постели, вместе с камеристкой, потому что она, под наитием ночного страха, решительно не выпускала его из своей комнаты. Платон Васильевич злился и проклинал ее в душе, но по необходимости должен был исполнять ее волю, все еще боясь, как бы она – не ровен час – не выдала невзначай все дело.
На третий день по Невскому проспекту, мимо Знаменской церкви тянулась длинная и пышная погребальная процессия, по пути, усеянному зеленым ельником, направляясь в Александро-Невскую лавру.
Конные жандармы по бокам всей процессии, вереница факельщиков, герольды с гербами покойного, ассистенты с его регалиями, два хора певчих, причетники в стихарях, голосистые и массивные дьяконы, священники в скуфейках, протопопы в камилавках, два архимандрита в митрах и один архиерей с посохом – все в новом траурном облачении – предшествовали парадной колеснице, где, под высоким балдахином, украшенным страусовыми перьями и серебряными кистями, стоял гроб, унизанный гирляндами дорогих цветов и роскошно покрытый дорогим парчовым покровом, который, драпируясь тяжелыми складками, ниспадал чуть не до самой земли. За гробом шла толпа друзей и знакомых. Тут можно было встретить множество знакомых и интересных лиц: вся биржа, все тузы, весь цвет миров промышленного, купеческого, экс-откупного, акционерного, чиновно-административного и бюрократического собрался сюда – отдал последний долг покойному. Редактор Цемш тоже ковылял в толпе на своих соломенных ножках и горестно думал, насколько эта смерть – увы! – лишает его лишних субсидий, которые нет-нет да все-таки перепадали от покойника в его кассу; поэтому он тоже пришел отдать последний долг если и не самому покойнику, то уж, наверное, его приятным субсидиям.
Но впереди всей этой толпы, и притом непосредственно за самым гробом, следовал Платон Васильевич Вельтищев. Он все время шел без шляпы, храня сосредоточенное и прилично печальное выражение в своем бледном и несколько помятом лице.
Время от времени некоторые из более близких знакомых покойного обращались к нему с вопросами: как и отчего умер почтеннейший Максим Григорьевич?
– Скоропостижно… от нервного удара, – ответствовал Вельтищев с выражением глубокого родственного горя.
– Верно, вследствие неприятностей каких-нибудь? – осторожно продолжали осведомляться приятели.
– Нет, напротив… дела его шли как нельзя лучше… я за час до смерти оставил его почти бодрым и веселым; так, слегка только жаловался на головокружение и боль под ложечкой.
– Как это должно было поразить супругу! – официально соболезновали знакомые. – Она, кажется, и на похоронах не присутствует?
– Помилуйте, куда уж, сама чуть не на краю могилы! Доктор даже опасается за состояние умственных ее способностей, – грустно сообщал Вельтищев.
Приятели сочувственно чмокали языком и качали головою, словно бы и взаправду соболезнуя, и отходили прочь, чтобы дать место новым лицам, которые обращались все с теми же казенными вопросами.
* * *
Когда гроб уже должны были нести к могиле, Платон Вельтищев смело, спокойно и первый взялся за скобку в головах гроба и с выражением большой, искренней скорби собственноручно отнес двоюродного брата в его последнее жилище.
– Бедный, как он любил его!.. И посмотрите – это видно, как он глубоко страдает! – указывая на Вельтищева, замечали промеж себя некоторые приятели покойного.
XI. Знает или не знает?
На другой день после похорон Платон Васильевич проснулся поздно. Это была первая ночь, которую он, сильно усталый физически и отчасти морально, провел у себя дома, в своей привычной, покойной постели, и хорошо выспался. До этого же времени, пока покойник стоял в зале, Вельтищев, так сказать, не принадлежал самому себе: заботы о нравственно потрясенной кузине, боявшейся тени мужа, и хлопоты по поводу похорон отнимали весь его досуг, покой и все мысли. Да и на сей раз стоило ему немалого труда успокоить Ирину Вельтищеву, рассеять ее ложные страхи и вырваться в свою собственную квартиру.
Встав с постели, он прежде всего отпер шкатулку, где всегда хранились у него деньги и важные документы. В эту шкатулку вчера вечером, по возвращении домой, бережно спрятал Вельтищев сохранную расписку покойного своего брата, которую в минуту его смерти, после истребления в камине обличительной сигары, он потрудился прежде всех других операций добыть из кармана покойника и переложить обратно в свой собственный.
Теперь же он достал ее снова, развернул и стал перечитывать, разглядывать и любоваться ею с тем чувством светлого довольства, которое было очень похоже на чувство
Ознакомительная версия. Доступно 23 из 115 стр.