Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Никуда больше не заезжая, он помчался прямо домой, горя нетерпением обозреть и пересчитать на свободе полного уединения новые свои богатства.

Не велев никого принимать и ни о чем себе не докладывать, вполне счастливый и сияющий, заперся Вельтищев в своем кабинете и с чувством полной удовлетворенности и высокого самодовольства, как гастроном перед роскошным и тонким обедом, приготовился систематически заняться своим делом.

Наконец-то он у цели! После стольких трудов, после стольких дум, сомнений, планов, после такой решимости и такого отчаянного риска, как отрава родного человека, – риска, пахнущего Сибирью и долгими годами каторги, – он достиг своих стремлений! План удался в совершенстве; он исполнил его с таким хладнокровием и расчетом, с таким спокойствием и верою в себя, он вполне и до конца выдержал характер – теперь все концы в воду! Кто знает? Кто видел? Кто был свидетелем? Кто осмелится бросить хотя бы малейшую тень подозрения на честь его высокостоящего имени? Теперь за все это он имеет полное право жить и наслаждаться всеми благами жизни – он взял их с боя, и с какого боя!.. Он горд был своею победой. Теперь осуществятся наконец его грандиозные проекты: он будет ворочать миллионами – и тысячи людей, тысячи «рабочих», которым он даст труд и, стало быть, «честный кусок хлеба», станут благословлять его имя… Теперь он может иметь свой собственный умеренно-либеральный, литературно-общественный орган, переманить к себе всех лучших и самых зубастых сотрудников Цемша и влиять на общественное мнение, на биржу, на высшие административные сферы. Он сам будет скоро принадлежать к этим «влиятельным сферам» и неуклонно станет проводить спасительную идею «чиновничества», то есть «настоящего, либерального и относительно всех старых форм и предрассудков даже, пожалуй, радикального чиновничества», – он все это «освежит», «обновит» и «двинет»… Положение его в свете и служебная карьера уже и без того хорошо поставлены, а теперь они упрочатся окончательно, станут расти, развиваться; он шибко пойдет дальше, вперед, вперед… в ту заманчивую даль, где в перспективе сияет «солидный портфель», статский мундир, залитый золотом, звезды, ленты и при всем этом – «сочувствие просвещенной, мыслящей и либеральной части общества»… Сколько либеральных мероприятий будет принадлежать его инициативе! Сколько принесет он блага и пользы – «насущной», «практически реальной» пользы!.. И все это – благодаря нескольким струйкам благовонной сигары! Но что же значит какая-нибудь сигара перед такою идеей? И может ли иметь она какое-нибудь укоряющее нравственное значение, если с помощью ее достигаются такие великие гуманные цели?!

Такие-то мысли и радужные мечты целым роем толпились в голове Вельтищева, когда он заперся в своем кабинете.

Но что же это, однако?

Он вынул из мешка две пачки, развернул газетную бумагу… Но точно ли? Уж не обман ли зрения?.. Где же деньги? Где они?

Перед ним лежали какие-то истрепанные французские книжки да куча листов изрезанной бумаги и тряпки.

Что же это значит?

«Неужели я ошибся? – подумалось ему. – Как! Ошибиться в ту минуту, когда я вынимал их из братнина шкафа?! Это невозможно! Невероятно!.. Этого не было! Я сам брал их, сам видел собственными глазами: то были деньги».

Не веря самому себе, он ощупал рукою внутренность мешка, заглянул под стол, под кресло, еще раз переворотил весь лежащий перед ним ворох, осмотрелся, заглянув во все углы комнаты.

Нигде ни малейшего признака.

«Неужели Людмила?» – блеснула ему пугливая мысль – и при этом холодный пот выступил на лбу его крупными каплями.

«Людмила… Возможно ли?.. Ее слова казались так искренни, – возможно ли такое притворство, такой подлог, такой систематический и тонкий обман? Но если не она, то кто ж тогда?»

И Вельтищев, подумав хорошенько, твердо решил, что это Людмила, что, кроме нее, положительно некому.

Не дожидаясь кареты, он сбежал вниз, спешно накинул шубу и бросился в сани первого попавшегося извозчика, приказав гнать что есть мочи в Дмитровский переулок.

«Быть может, она это только глупую шутку разыграла со мною», – мелькал ему, в виде кратковременного утешения, слабый и туманный луч надежды.

* * *

– А, мой друг, ты опять ко мне!.. И так скоро! – открыто и спокойно встретила его Людмила Сергеевна. – Да что это, однако? На тебе опять лица нет. Что с тобою? – добавила она, вглядываясь в него с удивлением и участием.

– Людмила, где же мои деньги? – прямо приступил он к делу, будучи не в силах превозмочь лихорадочное волнение.

– Какие деньги, мой друг? – переспросила она, ни на йоту не изменив своему открытому и спокойному виду.

– Ну полно, оставь эти шутки! – силился он натянуто улыбнуться. – Пошутила и будет!.. Мне некогда…

– Но о каких деньгах говоришь ты, я не понимаю?

– О моих… о тех, что были в мешке, – пояснил Вельтищев, в котором страх, сомнение и беспокойство усиливались с каждым мгновеньем.

– А разве в мешке были деньги? – с чистосердечной наивностью продолжала она удивляться.

– Разумеется! – нетерпеливо повысил он голос. – Разве ты не знаешь!

– Господи, да откуда же мне знать, – пожала плечами Людмила. – И много денег?

– О, да не мучь же меня! – страдая, воскликнул Вельтищев.

Коробова отступила от него на шаг и начала пристально вглядываться в него с таким участливо-недоуменным и опасливым видом, как будто явно заподозрила, что перед нею стоит умопомешанный.

– Повторяю тебе, отдай мне деньги! – возвышал голос Платон Васильевич. – Это не мои… это чужие, – понимаешь ли, чужие!.. Мне надо сейчас же отдать их!

– Боже мой, что с ним! – скорбно взволновалась Коробова. – Друг мой, сядь, успокойся… приди в себя, мой милый… образумься, – участливо и нежно приступила она к нему с увещаниями. – Сядь… сядь сюда вот и успокойся, Бога ради!.. Не пугай меня… Объясни мне, что с тобой это сделалось?

– Ну изволь, я постараюсь быть спокойным, если тебе так угодно, – сказал, пересиливая себя, Вельтищев и опустился в кресло. – Только об одном прошу: кончи, пожалуйста, эту комедию со мною!

– Какие тут комедии! – пожала она плечами. – Ты расскажи мне толком: разве в том мешке, который ты сунул мне под тюфяк, были какие-нибудь деньги?

– Были, – подтвердил Вельтищев, – были, и не мои, а чужие, которые мне были отданы на сохранение и я их должен теперь возвратить.

– Но зачем же, в таком случае, ты привез их ко мне, особенно если это большие деньги!

– Зачем?.. Зачем?.. – взволновался Вельтищев, подбирая в своих расстроенных мыслях достаточную причину. – Затем, что тут умер мой брат и мне некогда было возиться с ними.

– Постой,