Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Я не говорил этого! – закричал, весь вспыхнув, Вельтищев, словно раненый зверь, нежданно попавшийся в сети. – Ты лжешь! Я не говорил тебе этого!

Коробова смело и открыто посмотрела ему прямо в глаза.

– Платон, – сказала она спокойно, твердо и убедительно, – нас только двое, свидетелей нет между нами, к чему же это пустое и недостойное запирательство? Ведь ты же сам очень хорошо знаешь и помнишь, что ты сказал мне это.

Вельтищев не нашел ничего возразить ей – на первый шанс он был пока подавлен ею и, молча уставясь в нее глазами, дрожал как в лихорадке.

– Потом другая несообразность, – столь же кротко и мягко продолжала Коробова, – если бы у тебя точно были тогда деньги, да еще данные тебе на сохранение, разве бы мог ты привезти их сюда и сунуть под тюфяк, не предупредив меня ни словом? Ну какой же благоразумный человек сделает такой проступок, а ведь ты же благоразумный и – слава тебе Господи – кажется, очень хорошо знаешь, что такое деньги? Ведь для денег есть банки и кассы; да наконец, вместо того чтобы ехать ко мне, ты мог бы прямо проехать к себе и спрятать их в своей собственной квартире. Ну не так ли, друг мой? Согласись!

– Что же ты хочешь сказать этим? – надсаженным голосом прохрипел Вельтищев.

– То, что никаких денег у тебя не было! – необыкновенно мягко и нимало не затрудняясь, пояснила Людмила. – Я не знаю, что с тобой сделалось? Ты сам, твой рассудок… Прости меня, но… твой рассудок теперь просто в болезненном, в ненормальном состоянии, и я хочу убедить тебя только в том, что ты заблуждаешься… Это просто какая-то галлюцинация; тебе все это, друг мой, так только показалось, почудилось… Ей-богу, почудилось! И ты когда успокоишься, то сам же первый посмеешься над этими деньгами.

– Змея!.. Ехидна!.. И у тебя хватает еще духу издеваться надо мною, – вскричал Вельтищев, цепко схватив и потрясая ее руку.

– Платон, образумься! – строго и твердо проговорила она, не смутясь его выходкой и болью. – Я теперь обращусь к твоей чести. Я не желаю оскорбить тебя, но ведь ты сам должен понять, что если в твоих словах есть правда, если ты не сумасшедший, если действительно было все то, что ты рассказываешь, то ведь подобным образом привозятся только деньги, добытые нечистым путем! Так прячутся только краденые деньги, а разве ты можешь сделать преступление? Подумай только, что ты на себя взводишь!

Это был своего рода ловкий удар ножа, направленный прямо в сердце.

Вельтищев не выдержал. Он вскочил как бешеный и бросился на Людмилу.

– Деньги!.. Отдай мои деньги, подлая!.. Или убью… убью… задушу на месте! – хрипел он задыхающимся шепотом, сильно потрясая руками ее плечи.

Людмила сделала отчаянное усилие и успела освободиться из-под его впившихся пальцев. Как дикая кошка, с глазами, которые засверкали у нее зеленым огнем бешенства, она быстро отпрянула в сторону и успела в одно мгновение схватить с камина тяжелый бронзовый подсвечник.

– Если вы ко мне приблизитесь, я положу вас на месте! – грозно крикнула она Вельтищеву, с решимостью, не оставляющею ни малейших сомнений.

Тот остановился как вкопанный, озадачившись на мгновение.

– А!.. Вы, видно, не знали, с кем имеете дело! – продолжала она, мало-помалу овладевая собою и понизив голос на более спокойные, но твердые и решительные ноты. – Вы хотите ваших денег… Ну так выслушайте же меня прежде: вы, вместе с вашей любовницей, госпожою Вельтищевой, отравили ее мужа.

Платон вздрогнул и, весь как-то осунувшись, невольно подался назад.

– Вы выкрали из его кассы более пятисот тысяч денег; там есть именные векселя и билеты – это несомненная улика против вас, – продолжала Людмила. – Вы впопыхах запихали кое-как деньги в мешок, который дала вам Вельтищева. Она не знала, какое там было против нее доказательство! – в мешке был магазинный счет на ее имя… он был, говорю вам, но теперь там нет его: он уже в надежных руках!

Вельтищевым овладел ужас. Все здание, которое выстроил он, казалось, так искусно, так прочно, было разрушено в одно мгновение. Холодный пот снова проступил на его побледневшем лбу; лицо, налившееся желчью, кривила порою нервная судорога; он стоял с опущенными руками, словно бы слушая свой смертный приговор, весь осунувшись, умалившись как-то, и глядел испуганными глазами на своего прелестного палача, который в эту минуту был грозен и беспощаден и каждое слово которого плющило его, словно бы тяжкий молот.

– Вы эти деньги прямо из дома вашего брата, – продолжала Людмила, – привезли в мою квартиру и сунули под этот тюфяк. От меня вы поехали тогда прямо к вашей старой любовнице и провели у нее все это время. На это, конечно, есть много свидетелей. Довольно ли с вас этого, господин Вельтищев?

Тот, вместо ответа, машинально поник головою.

– Затем я предупреждаю вас, – добавила она уже совсем спокойным голосом, – денег ваших в моем доме нет, они давно уже в верных и хороших руках, из которых вам не удастся их выцарапать. А если вам придет охота убить или отравить меня, то знайте, что в случае моей насильственной смерти эти деньги вместе с другими документами будут переданы прокурору, и тогда… и вам, и вашей любовнице уже наверное придется от позорного столба прогуляться на каторгу. Теперь вы знаете все. Можете удалиться отсюда!

Вельтищев был раздавлен, уничтожен. И все это говорила ему женщина, для которой он, по его искреннему убеждению, ничего не сделал, кроме добра, которую он даже любил – любил настолько, насколько вообще была способна любить его эгоистическая натура… Теперь – все кончено, все погибло: мечты, надежды, планы, честолюбие, слава, предприятия… Теперь уже он несомненно беднее и ничтожнее, чем был до смерти брата; теперь он – нищий, потому что последние его средства, последний кредит не сегодня-завтра лопнет окончательно!.. И в заключение всего эта дорогая и милая ему женщина так надменно и презрительно выгоняет его от себя и нет в ней ни малейшей тени жалости и сострадания!..

Вельтищев бросился перед ней на колени.

– Пощади меня! – простонал он отчаянно молящим воплем. – Пощади или хоть сжалься надо мною и убей меня сейчас же, но так… так мне жить невозможно!

– Пощадить? – холодно усмехнулась она. – А минуту назад, когда вы хотели задушить меня, разве вы думали о том, чтобы щадить меня?

– Людмила!.. Ведь я люблю тебя! Ведь ты же женщина! – молил ее Вельтищев. –