Двухголовый всадник - Наталья Звягинцева

– Второй я из Москвы привёз, – добродушно отозвался Николай Алексеевич; вид растерянной нянюшки, несомненно, его насмешил. – Буду ставить эксперименты…

Услыхав незнакомое и непонятное слово, няня охнула, перекрестилась сама, потом быстрым вороватым движением покрестила Вислотского и на всякий случай Громова и, что-то бормоча под нос, скрылась за дверью.

– Свечку побежала ставить за спасение моей души, – хмыкнул граф. – Знать, не по нраву ей мои эксперименты…

– Так в чём же они, эти эксперименты, заключаться будут? – не скрывая любопытства, спросил Громов. – Вы обещали рассказать, как только окажемся здесь.

Адъютант всё ещё не смирился с провалом надежд о переезде в столицу, но действия начальника со странным портретом его заинтересовали. Хотя что героического может быть в портрете старика? А вот то, что таких портретов оказалось два, действительно могло содержать загадку.

– Если честно, то я пока и сам не до конца уверен. Так, предполагаю кое-что, – туманно ответил граф. – Да только не давал мне этот портрет покоя.

Вислотский указал на полотно, что привёз он с собой из Москвы.

– Никогда я за батюшкой самолюбования не замечал. Скорее наоборот, принципиально предпочитал он избегать разного рода излишеств. А вот увидел этот портрет, и вспомнилось мне, что почти везде, где бы мы ни жили, этот портрет присутствовал. Вот и получалось, либо граф Вислотский так его сильно ценил, что повсюду возил с собой, либо в каждом нашем доме было по такому портрету.

– Эко интересно получается. – Громов внимательно разглядывал то один портрет, то другой.

– А так как граф Алексей Кириллович, по всеобщему признанию, был человеком весьма аскетичным, вот и подумалось мне, что таких портретов несколько. Я оказался прав. Как минимум их уже два. И вот теперь вижу, что они разные…

Отступив на шаг назад, адъютант сказал:

– Разве что выверты рук и ног графа. Всё остальное же совершенно одинаково. Деревья, цветы, даже птицы изображены в одних и тех же местах.

Это было действительно так. На двух картинах фон повторялся как в зеркале, лишь позы, которые изображал старый Вислотский, отличались. Хотя это на первый взгляд. И Николай Алексеевич собирался об этом поразмышлять. А коли нашлась вторая картина, значит, в столичном особняке Вислотских такая тоже имелась. И в каких-то из дальних имений тоже.

– Интересно, много ли таких портретов ещё существует? – Громов будто прочёл мысли начальника.

– Надо их все в одном месте собрать и сравнить… – задумчиво сказал граф и, опустившись в кресло, стал переводить взгляд с одного полотна на другое и обратно.

Потекли дни. Постепенно уклад сделался размеренным и привычным, что принесло Николаю Алексеевичу облегчение. Воздух в Белополье и впрямь оказался свежее городского, вечерняя прохлада дарила умиротворение, а невероятной красоты закаты стали излюбленным временем Вислотского. Он поднимался на крышу галереи, устраивался в мягком, специально принесённом для него кресле, ногу укладывал на пухлую бархатную табуреточку и предавался созерцанию неба.

Остальное время было не столь приятным, но вполне терпимым для графа. Он даже стал ловить себя на мысли, не перебраться ли в деревню насовсем. Благо соседи здесь оказались неназойливыми и, поначалу завалив его приглашениями отобедать иль поохотиться вместе, вскоре смирились с молчанием графа и оставили его в покое. И как же сладка была мысль, что княгиня Рагозина никогда сюда не доберётся. Хотя от этой старой особы можно было ожидать чего угодно.

Но вскоре безмятежность Николая Алексеевича вновь подверглась испытанию. Источником беспокойства попытался стать местный приказчик Савелий Михайлович Ревизов. В один из дней он испросил дозволения на короткий разговор и не умолкал больше часа, расписывая строгость порядков, кои завёл здесь старый граф и кои по сей день неукоснительно соблюдались благодаря одному лишь приказчику.

Жаловался Ревизов на деревенского старосту Антипия, что, мол, он крестьян покрывает, все послабления им выспрашивает, сам же живёт в преступной зажиточности и каждому из своих сыновей срубил по новой избе. Савелий Михайлович был крайне недоволен хорошим житьём, что вели крепостные в Белополье, и высказывался по сему поводу категорическим настоянием на увеличении оброка и перечня работ, что вменялись в обязанности графским мужикам. Под конец же досталось от него няньке Матрёне Филипповне.

– Старая она, еле ходит да хозяйство ведёт плохо, – беспрестанно загибая короткие пальцы, перечислял приказчик, – считать-то совсем не умеет и ко всему прочему страдает слабоумием…

Мысль же, к которой так старательно вёл Ревизов, вскоре обнаружилась. Вот кабы подрядить к этому делу его жену…

От подобных речей у Николая Алексеевича случился новый приступ ножной судороги, требующий немедленного употребления микстуры.

На звон колокольчика в дверях появился Осип, а вместе с ним и Глафира Андреевна, что было очень кстати. Рассудительная и хозяйственная тётушка адъютанта графу нравилась. Когда же продолжающий свой доклад управляющий оказался бесцеремонно прерван её вопросом, что же здесь за хлебы такие пекут, коли на них муки в полтора раза больше требуется, нежели в Москве, чем ввела его в полное замешательство, граф с нескрываемым интересом взглянул на Чернову.

– Как у вас это хорошо получилось, – серьёзно сказал граф. – Фома Лукич говорил мне про ваши практические наклонности, да я, признаться, не сильно в них поверил. А теперь вижу…

Глафира Андреевна в смущении опустила глаза.

– Не могу я спокойной оставаться, коли непорядок какой вокруг себя нахожу, – скромно ответила она, хотела замолчать, но не сдержалась: – Уж тем более когда этот непорядок в столь уверенно произносимых речах. Их или глупец говорит, что за умного себя выдать хочет, или хитрец с дурным умыслом.

– Да что же, милая сударыня, вы такое говорите! – залепетал насмерть перепуганный Ревизов. – И в мыслях такого у меня не было. Всё ж у меня в книгах хозяйственных зафиксировано! За каждую копейку отчёт дать могу.

Николай Алексеевич от подобного разговора, в коем активной роли своей не усматривал, да от принятой микстуры повеселел. Наблюдать за беседой о хозяйственных делах со стороны сделалось не так мучительно. Спустя некоторое время графу пришла идея.

– Так может, Глафира Андреевна, возьмётесь здесь похозяйничать? Коли обузою вам это не будет? Матрёша уж сильно стара для этого дела. А с Савелием Михайловичем, я смотрю, вы уже поладили.

Раскрасневшаяся от спора женщина удивлённо взглянула на Вислотского, пригладила и без того аккуратно уложенные волосы и сказала:

– С удовольствием, – и, проворно взяв под руку остолбеневшего от подобной смены власти приказчика, увлекла его за собой, чем доставила графу еще большее удовольствие и сильное облегчение.

С этих пор порядку в доме