Двухголовый всадник - Наталья Звягинцева

От этого новая волна образов и воспоминаний о давно минувших событиях захлестнула графа. Как учил его отец буквы читать да цифры считать, а потом стал придумывать зашифрованные записочки для сына и в разные неожиданные места их раскладывать. Бывало, поднимет Никола кружечку, полную молока с земляникой, а под ней сложенный листочек лежит. Радость в такие моменты наполняла детское сердце, ведь предстояло увлекательное приключение. А ежели кто из прислуги записочку находил, то прочесть никак не мог, хоть и был обучен грамоте. Ведь шифр знали только отец и сын.

Так просиживал Вислотский обычно до сумерек, когда приходил Осип и, напоминая о времени, помогал графу подняться на крышу галереи. Сегодня же вместе с камердинером заглянула Глафира Андреевна.

– Николай Алексеевич, какой нынче славный вечер. Не хотите ли немного развлечься? – прямо с порога поинтересовалась женщина, она была возбуждена, но старательно это скрывала.

Хотя от графа её такое состояние не ускользнуло. Лёгкие шаги он заслышал ещё за дверью, а по мелодичному позвякиванию ключей на подвесах шатлена сделал вывод, что Чернова отчего-то торопится.

– Во дворе собаки больше обычного брехали, уж не гости ли к нам пожаловали? – не отрывая взгляда от пожелтевшего листа бумаги, что держал в руке, спросил граф. – Да только конского топота я не слышал.

– От вас ничего не укроется, – с почтением в голосе ответила женщина, – странник это переходный. Шёл через Белополье, вот Антипий его к нам и послал. Сказки уж больно интересные этот старичок рассказывает.

– Сказки, говоришь, – Николай Алексеевич теперь рассматривал бумагу на просвет и сильно при этом хмурился. – Ничего не могу понять…

– А чего ж тут непонятного, – пожала плечами Чернова, – сказки – они и детям, и старикам в радость.

– И кто же мы, по вашему разумению, будем? Дети иль старики? – Наконец, отложив листок в сторону, Вислотский удостоил женщину внимательным взглядом. – Можно и сказки послушать, только после. Небо сегодня весь день ясное было, закат обещает быть сказочным.

Исписанный лист, что Вислотский нашёл меж страниц пособия по распознаванию полезных и ядовитых растений и вот уже некоторое время рассматривал, граф спрятал в ящик стола. Затем, подцепив одним пальцем трость, стоявшую рядом, медленно поднялся и заковылял из библиотеки.

Закат и впрямь выдался удивительным. Поперву небо желтеть принялось, да вскоре передумав, окрасилось алым. Подсвеченные лёгкие пёрышки облаков, что к вечеру образовались у самого горизонта, необычным образом преломляя свет, отливали пурпуром. Николай Алексеевич продолжал думать о своём, а под конец даже вздохнул.

Не отпускали его мысли о недавней находке. Вроде лист как лист, жухлая бумажонка, вырванная из тетради. А на ней текст, несомненно, выведенный отцовской рукой. Текст зашифрованный, что не удивительно. Ни под один ключ, что были в арсенале Вислотских и так ловко использовались ими для тайных переписок, текст не подходил. И книга, по которой можно было привычную азбуку вывернуть и знакомые слова перевернуть в доселе неизвестные, тоже помочь не смогла. Всё испробовал Николай Алексеевич, но получалась лишь сплошная галиматья и непонятица. И как же это было замечательно!

И выходило так, что этот злополучный листок, что столь нетактичным образом попался на глаза и помешал насладиться нынче красотой неба, оказался именно тем, что граф стремился и рассчитывал найти в библиотеке. Шифр, не поддавшись с наскока, заставил Вислотского вспомнить о терпении. Отец часто говорил ему, что терпеливое настойчивое раздумье, направленное на конкретную цель, способно принести верные плоды. И вот теперь граф, напрочь позабыв о своих душевных переживаниях и болезненных ощущениях в искалеченной ноге, позволил мозгу погрузиться в работу, в поиски решения этой загадки.

А небо вновь переменилось. Что-то тревожное, неуютное надвигалось со всех сторон. Раскидистые березы, окружавшие барский двор, стояли чёрными тенями и изредка, тронутые ветром, издавали сухое шуршание. Ни собачьего лая, ни ржания лошадей, привычных об эту пору, слышно не было, лишь слабый обволакивающий шелест, словно всплески волн, что бегут по кроваво-красному небесному озеру.

Зазвенели шаги, разрушая таинственность момента.

– Ух, до чего же красиво! – Василий Громов застыл, едва оказался на крыше, и заворожённо уставился в даль. – А меня тётушка послала за вами, вас все ждут.

Отношения между графом и его адъютантом сделались в последнее время совсем дружескими. Громов уже не так робел перед начальником, а Вислотский наконец увидел в молодом офицере любознательного собеседника, готового впитывать всё, чем считал нужным поделиться граф.

Так с подачи Вислотского Громов осилил пару научных трудов по механике и математике, а теперь принялся за изучение греческого философического трактата. Правда, с этим дело продвигалось медленно, слишком уж заковыристая книжка оказалась. Но свою положенную половину дюжины страниц Василий ежедневно прочитывал, а по понедельникам – в два раза больше.

– Видел ли ты старца, что у нас гостит? – всё ещё витая в своих мыслях, спросил граф.

– Как не видеть, – энергично отозвался Громов и, взглянув на Осипа, изобразил на лице надменность. – Николай Алексеевич, давайте я вам помогу.

Крыша, на которой так полюбил отдыхать граф, была обширная и ровная. С одного краю она упиралась в главный дом, с другого – во флигель. По краям, что являлись стенами галереи, были устроены крепкие дубовые перила до пояса. Всё вроде бы здесь было сделано с удобством, да только попасть на эту крышу возможно было, лишь поднявшись по узкой винтовой лестнице со второго этажа дома. И хоть была та лестница небольшой, всего шесть ступеней, но располагались они под крайне неудобным углом, так что Николаю Алексеевичу с его ногой и обязательной тростью никак не удавалось проделать этот путь самостоятельно. Вот и приходилось прибегать к помощи Осипа и Василия.

– Не будем заставлять гостя ждать, – мирно отозвался граф и поднялся с кресла.

Последний кровавый всполох озарил даль и погас. Гулко скрежетнуло старое огниво, его всегда носил при себе камердинер, и заранее заготовленный канделябр мягко засветился тремя восковыми свечами. Но не успел Осип моргнуть, как канделябр уже был в руке Громова.

– Благодарю, – процедил адъютант сквозь зубы.

Первым нырнув в дверной проём, Громов стал спускаться по лестнице задом наперёд, освещая огнём ступени и внимательно следя за движениями графа, в любой момент готовый прийти на помощь. По пятам за графом следовал Осип. Светлые волосы и водянисто-голубые глаза камердинера выдавали немецкую кровь, а молчаливость и предупредительность – русское воспитание. Вот только с