Дурная кровь - Уильям Марч

После того как автобусы скрылись из виду, миссис Пенмарк направилась к автомобилю миссис Бридлав. Оглядевшись в поисках приятельницы, она увидела, что Моника, как обычно, окружена людьми – очевидно, старыми знакомыми, с которыми давно не встречалась, – и, как обычно, о чем-то пылко разглагольствует, размахивая руками, поводя плечами и для пущей выразительности встряхивая головой. Кристин отошла к узкому газону, отделяющему тротуар от проезжей части, и стала дожидаться, когда соседка закончит свой рассказ.

К кусту лагерстремии у нее за спиной подошли двое мужчин и встали под ветвями. Оба одновременно поглядели на часы.

– На днях я читал, – сказал тот, что повыше, – будто мы живем в век тревожности. И знаешь что? Я подумал, что это довольно-таки верное и даже весьма справедливое наблюдение. Дома, когда я рассказал об этом Рут, она заметила: «И не говори!»

– Для людей любые времена тревожные, – возразил его собеседник. – Если спросить меня, я бы сказал, что наш век – это век жестокости. Мне представляется, что жестокость нынче у всех в крови. Видимо, мы просто будем продолжать в том же духе, пока уже нечего будет разрушать. Если ты хорошенько поразмыслишь об этом, тебе станет страшно.

– Что ж, вероятно, мы живем в век тревожности и одновременно жестокости.

– Вот это уже больше похоже на правду. А ведь и в самом деле, наверное, именно таков наш век и есть.

Приятели обменялись рукопожатиями, договорились встретиться за ланчем на следующей неделе и поспешили к женам, которые их уже звали, а миссис Пенмарк осталась на месте, прокручивая в голове услышанное. Ей вдруг показалось, что жестокость – это неотъемлемая частица души, возможно наиважнейшая из всех: неискоренимое зерно, которое, подобно дурному семени, таится за добротой, состраданием, даже за любовью. Порой жестокость запрятана глубоко-глубоко, а порой лежит близко к поверхности, но она всегда есть внутри и при определенных условиях готова мгновенно предстать во всей своей иррациональной чудовищности.

Вскоре к Кристин подошла миссис Бридлав. Чуть позже, величественно следуя к припаркованному авто брата, она сказала:

– Инцидент с загубленным шлейфом Клодии Ферн исполнен символизма, а посему я не удивлена, что она помнит эту историю много лет и даже поведала ее вам. Когда я ходила к психоаналитику, эпизод со шлейфом Клодии всплывал вновь и вновь. Собственно, он явился одним из ключевых моментов моего тревожного невроза. – Моника рассеянно кивнула встречным знакомым и продолжила: – Моя кровосмесительная тяга к бедному Эмори настолько очевидна, что не нуждается в дальнейшем осмыслении, я даже и пытаться не стану; инцест – это слишком банально. Куда любопытнее, на взгляд моего психоаналитика, было другое: расправа со шлейфом указывала на скрытую враждебность и зависть к пенису, а кроме того, продемонстрировала мое стремление калечить и кастрировать как мужчин, так и женщин.

Миссис Бридлав рассуждала с пылким воодушевлением, для пущей убедительности встряхивая головой. Ей много всего хотелось сказать, но она понимала: обсуждая столь острые темы, как первобытные табу полудикого племени, пусть и с такими непредубежденными и умными людьми, какой казалась Кристин, даже при соблюдении абсолютной научной беспристрастности следует быть крайне осмотрительной, дабы тебя не сочли странноватой, если не безнравственной. А ведь простой и, казалось бы, невинный эпизод с оторванным шлейфом бедной Клодии таил в себе множество ассоциаций и подтекстов, порой довольно забавных. Но Моника крепилась, прикусывала пухлую губу и оставляла нюансы при себе, хотя, видит бог, непредвзятому и проницательному слушателю они были бы вполне ясны…

Однако миссис Пенмарк почти не слушала спутницу, поскольку мысли ее были по-прежнему заняты невольно подслушанным разговором и сосредоточены на теме жестокости. Именно вследствие безжалостной жестокости людей погиб отец Кристин, которого она горячо любила, и, вспомнив о нем, молодая женщина подумала: «Он был еще так молод – вся жизнь впереди. Не случись катастрофы, папа, наверное, до сих пор был бы жив и по-прежнему успокаивал бы меня, как в детстве, когда мне становилось страшно». Потом Кристин вспомнила, как видела отца в последний раз; это случилось за неделю до того, как самолет, на котором он летел, был сбит врагом где-то в южной части Тихого океана. Кристин одна (мама тогда болела) поехала провожать отца на аэродром, где начинался первый этап его миссии. Пока она присматривала за багажом (ненужная забота, на которой Кристин всегда настаивала), отец обнял ее и крепко прижался щекой к ее щеке. Теперь ей казалось, что папа, наверное, предчувствовал конец, знал, что никогда не вернется с задания, потому что, поцеловав дочь, он нежно прошептал ей на ухо: «Ты – самое светлое, что есть в моей жизни. Тебя я любил больше всех на свете. Пожалуйста, помни об этом, что бы ни случилось. Помни всегда. И не меняйся, оставайся такой, как сейчас».

Вспомнив об этом, Кристин отвернулась, чтобы зоркий взгляд Моники не уловил ее скорбь, и прошептала одними губами:

– Я помню, папа. Помню.

Миссис Бридлав припарковалась под вечнозеленым дубом и, подняв глаза, заметила Лероя, полировавшего за домом медную утварь. Она скорчила покаянную гримасу.

– Мне неловко, что я подняла шум из-за шланга, однако Лерой и святого доведет до белого каления. Я напоминаю себе, что у него не было наших возможностей и привилегий и я не вправе ожидать от него слишком многого, но всякий раз неизбежно теряю терпение и забываю о великодушии.

Услыхав голос миссис Бридлав, Лерой вскинул голову и поймал ее взгляд. Почтенная дама кивнула и весело помахала ему рукой, давая понять, что недоразумение осталось в прошлом и она забыла обиду и не держит на него зла, что она нашла в себе силы простить его грубый поступок. Но теперь, когда победа столь явно досталась ему, Лероя было не так-то легко задобрить. Он даже не ответил на приветствие, лишь злобно покосился на Монику, пожал плечами и скрылся за углом дома, направившись во двор, где на месте бывших каретных сараев ныне располагались гаражи. Там дворник прислонился к стене здания и сплюнул на цементную отмостку, кривя рот в кислой ухмылке.

Ох уж эта противная всезнайка Моника Бридлав! Вот же горластая гадина! Воображает, будто кроме нее никто ничего не смыслит. Вечно-то она всех оскорбляет, вечно смотрит на себе подобных свысока и думает, что самая умная. Ну ничего, на днях он кое-что ей покажет. Он покажет этой твари, хорошенько покажет. Его бы ничуть не удивило, если бы она оказалась одной из тех безнравственных женщин, о которых сейчас так много пишут… Лерой забормотал себе под нос всякие непристойности, теснившиеся в мозгу, потом