В зеленом шалаше - Сильвестр Банась

— Было. Только после той колбасы… меня стала мучить адская жажда, и я по глотку... по глотку... В результате бутылки пустыми оказались. А зачем пустые бутылки тащить? Я их выкинул. Для чего они здесь? Их же только в городе можно сдать...

Он болтал и болтал про пустые бутылки, словно нас интересовали они, а не квас.

— Ты дикарь! Людоед! — простонал Юзек.

Настроение резко испортилось. Покажите мне усталого человека, замученного голодом и жаждой, который бы хохотал. Да еще глядя на причину своих несчастий...

Через час мы отправились в путь. Разумеется, Пампух, чтобы искупить свою вину, должен был и дальше нести все наши пожитки. Мы даже добавили ему в рюкзак несколько камней, а в придачу приказали идти позади нас, чтобы люди видели, как мы его презираем.

Стефек не протестовал. Видно, хорошо понимал, как тяжела его вина и что за нее он должен быть наказан.

Мы изнывали от жажды. Я готов был напиться из придорожной канавы, но брезговал, потому что в ней плавали большие, толстые лягушки. К счастью, по дороге нам попался магазинчик, и я выделил из тайной заначки целых десять злотых на лимонад. Само собой, мы пили только с Юзеком, делая вид, что нам нравится приторный, похожий на сладкие помои, напиток. Стефек покорно стоял в стороне и молча страдал.

Чуть погодя мы отправились дальше. Идти было тяжело, потому что дорога все время шла в гору. Правда, к тому времени мы уже подошли к лесу, где в тени старых деревьев не так донимала жара, и вокруг появилось много интересного. В частности, на придорожных полянах закраснела земляника, бросились в глаза заросли черники, а в болотистых местах — кустики, осыпанные ягодами, от которых кружится голова, когда съешь их немного больше, чем нужно. Местные называют ягоду — волоха[19]. Нам было, чем освежиться, и постепенно, вместе с пройденными километрами злость на Стефека уходила. Первым не выдержал Юзек. Он, рассмеялся, подтвердив, что коту стеречь сметану никто не доверяет, и мы сами виноваты. После чего эта история быстро забылась...

В сумерках мы, наконец, добрались до дяди, который сразу принес из погреба большой кувшин простокваши. Она была такой холодной, что на наших стаканах выступили капли влаги. И мы пили этот божественный напиток, заедая его большими ломтями домашнего хлеба, густо, толщиной в палец, намазанного маслом. А дядя хвалил нас за выносливость, ведь тридцать пять километров за день, да еще в гору — это достойный результат даже для опытного туриста.

Умывшись, мы рухнули в сарае на сено, наваленное там до самой крыши.

Но перед этим дядя, спросил меня:

— Вы к нам надолго?

— Недели на три, — ответил я.

— Недели на три... — эхом повторил дядя и почесал затылок. — Ага... Ну что ж... Тогда спокойной вам ночи.

Я проснулся первым, и сразу после меня Стефек. Какую-то минуту я шевелил пальцами рук и ног, словно подгребая насыщенный до краев аромат сухих трав, витавший в воздухе. Потом открыл левый глаз, закрыл, посмотрел правым и увидел крышу из новой соломы, а также стропила, на которых по своему обычаю сидели, чирикая, воробьи. В свете солнечных лучей, пробивавшихся сквозь щели между досками, роились золотые пылинки. Дырки же от сучков напоминали красные печати.

— Ух, — потянулся Стефек и несколько раз двинул привычно челюстями, но когда понял, что во рту ничего нет, сразу очнулся и сел. Уже совсем придя в себя, он огляделся.

— Есть хочется, — жалобно вздохнул он. — Может, осталась у кого-нибудь хоть корочка хлеба? Просыпайтесь, сони, пора о завтраке подумать, ведь уже, наверное, очень поздно, потому что в животе у меня урчит, будто там вертолет, и я должен непременно что-то перехватить.

— Как бы я тебя не перехватил, — пробормотал Юзек, отодвигаясь от Пампуха, когда тот его начал тормошить.

Сонный, он отодвигался наощупь, и потому, оказавшись на краю, с громким шумом съехал с копны сена, разогнав стайку кур, копошившихся на полу в мякине. Те, отчаянно кудахча, разлетелись в разные стороны.

На куриный переполох прибежал сторожевой пес Цезарь. Он был не злой, но ужасно нервный и шумный. Мимоходом он гавкнул на кур, петуха, топтавшегося рядом, и все свое внимание обратил на Юзека, в котором признал незваного гостя, а именно от них, его учили, нужно охранять дом. Грозно ощетинившись, он обнажил острые белые клыки. Из пасти его вырывалось рычание, глаза пылали зеленым огнем.

Юзек прилип спиной к стене и робким, словно не своим голосом попытался уговорить Цезаря:

— Ну все, песик, хватит! Угомонись, и я дам тебе колбаски... Я очень люблю собак...

Но пес нервничал все больше. Возможно, он бы польстился на колбасу, но одних обещаний ему было мало.

— Франек, спаси, или этот монстр сожрет меня, — сказал Юзек, — он, наверно, бешеный.

Я скатился вниз и отогнал Цезаря во двор. Мы еще в прошлом году, когда я гостил у дяди, подружились с ним.

На завтрак дядя подал нам миску вареных яиц, хлеб и кувшин молока. Поставив все это на веранде, он пошел заниматься хозяйством.

— Как хотите, а мне кусок в горло не лезет, — грустно сообщил Пампух, очищая пятое яйцо. — Как подумаю, что чужих людей объедаю...

Он вздохнул и, умяв еще два яйца, отхватил чуть ли не килограммовый ломоть хлеба, запив его молоком.

— Воистину срам, — поддакнул Юзек своим архаичным, намеренно искаженным языком, — но ради живота своего не отрину данное угощение.

С сожалением он потянулся за последним яйцом, но Пампух опередил его.

— Горе нам! — простонали они одновременно. — Ибо нищими стали в юном возрасте.

Только меня ничуть не мучила совесть. Ел себе спокойно, потому что накормить племянника, в конце концов, долг дяди.

Против веранды расстилались великолепные пейзажи. Дядин дом стоял на опушке, у обочины, словно сторожевая башня, охранявшая от вторжения посторонних глубину таинственного леса. Сразу же за оградой, сложенной из отесанных жердей, начиналась пуща Еловая. Стволы елей и буков в ней напоминали колонны храма, нижняя часть которого тонула в торжественном сумраке, лишь кое-где прорезаемом солнечными лучами. Зато на полянах перекатывались буйные зеленые волны. Рябины, орешник, малинник, молодые ели — все сплеталось, образуя непролазную стену.

С другой стороны дома