В зеленом шалаше - Сильвестр Банась
Как вы уже знаете, у меня романтический характер, и я, бывает, пописываю стихи. Так уж повелось, что красота пробуждает мою фантазию. И пока друзья спорили из-за яиц, я, смело оседлав Пегаса, начал творить. Естественно, лирику. Название пришло сразу — «На опушке леса». Ну а раз есть название, рифмы — пустяк! Вот, пожалуйста:
На опушке — хорошо,
Ели тут до края,
Квохчут куры, лает пес,
Сердце погибает.
Вполне себе современное произведение, поражающее своими метафорами. От елей и кур, которые квохчут, до разбитого сердца. Признаюсь, это стихотворение я посвятил Ядвиге из седьмого «В» (наша троица из седьмого «Б»). Я до смерти влюбился в Ядвигу. Чувство неожиданно пришло ко мне на новогоднем школьном вечере, у елки. Она была в розовом платье с шарфом. Не елка, а Ядвига. Заметив, как быстро она съела апельсин, я отдал ей свой, добавив еще два пончика. Она сказала — о, если бы вы только слышали, каким голосом: «Спасибо тебе, Франя». Именно Франя, а не Франек, как обычно. И посмотрела голубыми глазами.
Я был счастлив. Но, к сожалению, счастье длилось недолго. Съев мой апельсин и пончики, Ядвига чуть позже приняла в дар шоколадку, три грецких ореха и банан от лопоухого Стаха. Не знаю, как можно без отвращения смотреть на его ослиные уши! Да что там, даже осел постеснялся бы такого сомнительного украшения. Бр-р-р! И все же я видел собственными глазами, как Стах любезничал с ней, а она милостиво принимала его ухаживания, хотя понимала, что этим ранит меня в самое сердце, ведь апельсин и пончики уже связали нас. После этого Стах носил ей домой ее портфель, а зимой, в школьные каникулы катал на санках, позабыв всякий стыд. Еще он... Ох, больше не буду вспоминать, потому что сердце не выдержит. Изложу все лучше в стихах и, дописав в конце о разрыве, отошлю ей. Пусть знает, кого потеряла, променяв поэта и будущего чемпиона на какого-то осла...
После завтрака дядя стал жаловаться, что у него полно проблем с питомником молодых деревьев. Чрезвычайно плодовитый сорняк глушит юные дубки и буки, а потому надо эти сорняки как-то выполоть и разрыхлить почву. Но сейчас сенокос, и никто этим заниматься не хочет. За день работы в питомнике лесничество платит сорок пять злотых. Работа не трудная, там и ребенок справится.
Мы сразу переглянулись. Собственно, еще вчера мы пришли к выводу, что без денег нам трех запланированных недель не прожить. Помимо ягод и грибов, нужен хлеб, а к хлебу мясо. Жить же тунеядцами у лесника тоже нельзя.
К нашему предложению дядя отнесся явно благосклонно. Сразу после полудня он, выдав нам орудия труда, показал, что нужно делать, и на следующий день, как только солнце взошло, трое будущих чемпионов уже копались в земле.
Работать в питомнике даже приятно. При случае можно позагорать, а главное — у нас есть установленная дневная норма. Дяде не важно, за сколько мы ее выполним. «От сих до сих прополете, — сказал он, — и будет вам трудодень. Справитесь раньше — себе на пользу. Будете мешкать — себе во вред».
Пользуясь утренней прохладой, мы принялись работать в полную силу. Черно-белая сорока удивлялась нашему усердию. Она раз за разом пролетала над питомником, садилась на ограду, и, склонив голову, удивленно смотрела на нас своими круглыми глазами.
Около десяти утра дядя принес нам жбан холодной воды с медом и ломти хлеба с крупными кусками сыра. Подкрепившись, мы опять взялись за грабли, тяпки, лопаты!
А через четыре дня мы уже располагали довольно приличной суммой — около пятисот злотых, с которой можно было теперь думать о независимой и свободной жизни.
Без всякого сожаления, распрощавшись с наполненным сеном сараем, мы навьючили на Стефека все наше добро и отправились в путь.
Шалаш мы решили поставить на опушке леса. Но рядом был заповедник, а там даже ветку нельзя сломать. Все вокруг должно быть в первозданном виде. Упадет дерево — так и лежит себе, никто его не забирает оттуда. Все надо обходить и ни во что не вмешиваться, потому что в заповеднике хозяйка — сама природа, а люди только следят, чтобы ничто ей не мешало.
По этой причине мы перебрались в соседнее лесничество. Дядин знакомый, тоже лесник — Сумик, нашел для нашего лагеря замечательную поляну. Как раз такую, как нам и хотелось. Располагалась она вдали от шумных дорог, и по ней не ступала еще нога человека. Сумик отвел нас на просеку, разрешив взять там несколько жердей и еловые лапы, которые мы перенесли на поляну, где сразу приступили к строительству. Вот когда нам пригодились пятидюймовые гвозди! Так что советую — если идете в поход берите их, не пожалеете.
Шалаш вышел — настоящее произведение искусства: уютный, густо обложенный еловыми лапами. Дождь будет стекать по ним, а солнечный свет не пробьется. Даром, что снаружи он похож на кучу хвороста! Но это к лучшему, потому что он совсем не заметен для постороннего глаза. Внутри из тех же еловых лап мы устроили постели.
Важно, что чуть ниже нашего лагеря протекал ручей. Вода в нем чистая и пригодна для питья. Так же важен тот факт, что мы изрядно запаслись разным провиантом, и теперь у нас был картофель, мука, рис и даже порошковое молоко. Обязанности кашевара охотно принял на себя Пампух, который пообещал угостить нас роскошным обедом.
— Вы, доходяги, набитые холестерином, артериосклеротики, будете пальцы облизывать. Потому что здесь я вас вылечу и наполню ваши желудки — хоть они того и не стоят — витаминами, фосфором и железом. Вас родная мать не узнает, гнусные мясоеды! Морды ваши будут светиться здоровьем, — разглагольствовал Пампух, устраивая нашу кухню.
Не желая слушать его болтовню, мы пошли за дровами, а когда вернулись с хворостом, чуть не бросились в драку. Стефек так насмехался над нашим сбором, словно хотел не сжигать ветки, а варить в своей витаминизированной, антихолестериновой похлебке.
Вскоре затрещал костер. Надо признать, что кухню наш кашевар организовал неплохо. Еще бы, сын пекаря. Казан был удобно пристроен на плоских