Шпионки. 12 женщин, рискнувших всем - Мария Васильевна Юданова
Однако из Петербурга ее супруг настойчиво давал понять, что император недоволен и требует немедленного возвращения к предписанным обязанностям. Муж однозначно приказывал ей вернуться на родину: «Я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. <…> Я требую категорического ответа, ибо я сам обязан дать через некоторое время отчет относительно тех мер, какие будут приняты мною в случае отказа с твой стороны». Действуя строго в соответствии с указаниями царя, он писал жене, что «разрешает ей жить где бы то ни было, где она пожелает, только не в Париже». Княгиня в ответных письмах старательно уходила от ответа, постоянно ссылаясь на свое здоровье.
Очень скоро Дарья Христофоровна ощутила резко изменившееся отношение к ней со стороны правящих кругов России, она поняла это по поведению графини М. Д. Нессельроде, которая в ту же осень отдыхала в Баден-Бадене. Ливен изливала негодование в письме брату: «Это меня огорчает и вместе с тем удивляет. До сих пор я везде имела счастье сохранить доброе расположение людей, кои считали меня в числе своих друзей. Ныне мое несчастье как будто дает мне на это еще более права. Но я в этом ошиблась, и я чрезвычайно этим оскорблена. Мне до сих пор не приходилось испытать такой изменчивости. Я считаю это естественным последствием того, что все русские, особенно дорожащие высочайшей милостью, подражают во всем г-же Н. и поэтому избегают меня. Это мне испортило мое пребывание здесь».
Она писала своему всесильному брату письма с намерением узнать истинную причину гнева императора, просила его заступиться за нее перед Николаем и добиться разрешения остаться в Париже: «Убедите императора отнестись благосклонно к моей просьбе, ибо мысль заслужить его неодобрение омрачает мне те немногие радости, которые я могу еще найти».
Ливен задавалась вопросом, каковы могли быть причины отказа, и, предполагая, что император ставит ей в вину то, что у нее был политический салон, она защищалась, определяя характер тех собраний, которые происходили у нее по вечерам, иначе, чем это часто было на самом деле.
«Политический салон — это неправда! Да, конечно, у меня бывают политические деятели, т. е. все выдающиеся по уму из разных партий, но в общем бывает всего пять французов: Молле, Гизо, Тьер, Беррье и герцог де Ноайль. Как видите, это люди всяких оттенков. Из числа их у меня бывают запросто только первые два, и я глубоко уважаю и того и другого. Но разве я говорю с ними о политике? Что мне до нее теперь? Я совершенно не в курсе дел, и так как это хорошо им известно, то они в этом отношении ничего не ищут у меня, и вас, может, удивит, если я вам скажу, что с г. Гизо, например, мы говорим преимущественно о религии. Он испытал такие же несчастья, как я, и даже больше, он так же, как и я, лютеранин, человек высоконравственный, и беседа с ним более услаждает мне жизнь, нежели все развлечения и пустая болтовня. Вот лица, которые бывают у меня, да еще некоторые дипломаты с самыми прекрасными принципами, несколько знакомых англичан, путешественники-австрийцы, наш посланник, который навещает меня ежедневно. Вот, дорогой брат, как я провожу время; по вечерам я всегда дома; я никогда нигде не бываю, ни в гостях, ни в театре, ни где бы то ни было. Моя жизнь идет определенно, и это единственное развлечение мне доступное и для меня приятное. Объясните мне, что худого в подобной жизни?»
Видимо, Николаю I не понравилось, что Дарья Ливен с ее политическими и дипломатическими талантами отказалась служить императору на родине, а предпочла свободную жизнь в Париже. К тому же нельзя забывать о том, что в это время (конец 1830-х — начало 1840-х годов) Великобритания и Франция добились заключения Лондонских конвенций о статусе Черноморских проливов, которые ослабили позиции России, закрыв ее флот в Черном море. Однако император не предпринимал никаких активных действий по отношению к возвращению Ливен в Петербург.
Париж, его атмосфера оказались именно тем лекарством от душевных и физических страданий, которое было ей нужно. Политика являлась главной страстью княгини Ливен, она извлекала информацию отовсюду, откуда только можно: из светских бесед и дипломатических депеш, из писем и газет. По словам герцогини де Дино, «получение новостей и разговоры ей необходимы, и она знает лишь одно уединение — для сна». Скука охватывала княгиню всякий раз, когда она оказывалась вдали от источников информации, политических интриг и средоточия власти. Благодаря той же герцогине де Дино мы знаем, как вела себя княгиня вне своей «естественной среды». В июне 1836 г. она принимает приглашение герцогини провести лето в великолепном замке Талейрана Валансэ, превосходившем размерами и неслыханной роскошью дворцы многих монархов Европы, но, приехав туда, уже к вечеру заскучала, несмотря на то что «ее устроили как можно лучше и окружили всяческой заботой». А все потому, писала де Дино, что «здесь нет ни новостей, ни блеска человеческого ума — двух самых важных вещей в ее жизни. Новшества материальной жизни, воспоминания, исторические традиции, красоты природы, спокойная домашняя жизнь, размышления — ничто из этого не было ее привычкой».
Княгиня не теряла надежды, что ей удастся получить разрешение остаться за границей, в Париже; об этом она просила императора лично. В ее письме Николаю I от 18 (30) августа 1836 г. говорится: «Мое пребывание в Париже — это вопрос не выбора, но настоятельной необходимости; рассмотрев его с этой точки зрения, Ваше Императорское Величество не откажет мне».
Вскоре конфликт с императорским двором был улажен, в сентябре 1836 г., находясь в Бадене, княгиня получила долгожданное письмо от брата: «Его Императорское Величество Вам ничего не запрещает и предоставляет полную свободу действий, сожалея только о том, что Ваши привычки и вкусы отдаляют Вас от Вашей родины». И с 1843 года княгиня вновь является корреспонденткой русского двора и сообщает императрице все политические новости, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде (т. н. «зеленые письма»). Императрица за завтраком читала ее письма августейшему супругу, который нередко брал их себе, чтобы, прочитав еще раз, воспользоваться доставленной информацией.
После смерти мужа в 1839 году княгиня получила полную свободу действий и открыто флиртовала с политическими деятелями, которые посещали ее дом.