Незримый фронт - В. И. Савостьянов
Я резко пожал плечами, как бы говоря: этому не верю!
Деланная улыбка исчезла с лица гестаповца, но он все тем же ровным тоном продолжал:
— Мы взываем к вашему благоразумию, генерал. Нам нужно, чтобы русскими в Германии управляли русские. Пока не поздно — принимайте предложение. Сохраним вам генеральскую форму, вы получите приличное обеспечение. Хотите — перевезем семью. Ну, скажем, на побережье Средиземного моря, поселим ее в вилле…
— Нет, нет, жена и сын — советские люди, а не разменная монета, — стараясь скрыть волнение, ответил я. — Если мне придется умереть верным Родине, они поймут меня.
Наступившую паузу прервал пожилой гестаповец:
— Но это же несерьезно, Зотов! Молодым офицером вы присягали царю, в семнадцатом году — Керенскому. Кто же поверит в искренность вашей присяги большевикам?
— Верно подмечено! — улыбнулся блондин. — Бросьте маскироваться, генерал. Неужели не ясно, что ваша генеральская, с позволения сказать, совесть ничего не стоит?
— Служить против своего народа я никогда не присягал. Народ прогнал царя, а вслед за ним и Керенского, как своих злейших врагов. Я изменил бы народу, если бы остался вместе с его врагами. Я не сделал этого тогда, не сделаю этого и сейчас, чем бы это мне ни грозило. У нас с вами разные понятия о совести. Моя — чиста перед народом, перед Родиной, и искать на ней пятна — бесполезное занятие.
Я не думал, что эти слова мне дешево обойдутся, но иезуит гестаповец и на этот раз сохранил спокойствие. Он тряхнул колокольчиком: вошел часовой и, щелкнув каблуками, застыл у двери.
— Введите пленного генерала, — приказал ему гестаповец.
Через минуту вошел грузный, но еще моложавый субъект, одетый в форму советского генерала. Остановившись перед столом, он подобострастно вытянул руки по швам.
— Генерал, вы только что с фронта, скажите, что представляет собой сейчас Красная Армия? — обратился к нему блондин.
— Я уже докладывал, господин оберштурмбаннфюрер. Это разрозненные, бегущие в панике толпы людей. Я считаю — моя родина погибла.
— Может быть, теперь у вас стало светлее в голове, Зотов? — строго спросил гестаповец.
— Ни светлее, ни темнее, — набравшись смелости, заговорил я. — Советские люди будут биться насмерть, пока не восстановят прежних рубежей Родины. Чужой земли им не нужно, а своей они не отдадут ни пяди.
Серые глаза моего собеседника прищурились.
— Да… — протянул он. — Теперь я понял вас, генерал Зотов. Вы не только злой, но и упрямый человек, а упрямство хорошо, когда оно разумно. И я боюсь, очень боюсь, как бы вы не навлекли на себя беды. Убрать его! — неожиданно вскипел он.
На протяжении одиннадцати месяцев заключения в тюрьме Шарлоттенбург это был единственный допрос! Мне казалось, что обо мне забыли. Тоска не давала покоя, я боролся с ней, как мог, и в этой борьбе мне помогала близкая сердцу песня: «Шир-р-рока страна моя
родная…» Ее пел кто-то в соседней камере. Пел часто, не обращая внимания на стук в дверь и угрозы тюремщиков.
От подслеповатого чеха — раздатчика пищи я узнал, что рядом со мной сидит генерал-майор авиации Георгий Илларионович Тхор. Его мужество меня ободряло.
Наконец мне был объявлен приговор: «Генерала Зотова — убежденного, упрямого врага германского государства, подвергнуть как политического преступника пожизненному заключению в концентрационном лагере».
В сентябре 1942 года я был отправлен в Заксенхаузен.
Я становлюсь № 46883
В тридцати километрах от Берлина, около Ораниенбурга, в лесистой дачной местности расположилось Центральное управление нацистских концентрационных лагерей. Согнав сюда на каторжные работы тысячи политзаключенных, в 1936–1937 годах фашистские заправилы соорудили у дачного поселка Заксенхаузен показательный лагерь. Здесь Центральное управление концлагерей разрабатывало и испытывало на узниках усовершенствованные орудия и способы массового уничтожения людей, а потом распространяло их по всем остальным лагерям гитлеровского райха. Тысячи немецких антифашистов погибли здесь от изуверских истязаний, под пулями, на виселицах, отравленные ядами при «лечении», удушенные синильной кислотой в «банях».
Представьте себе площадь в километр окружностью. Она предназначена для ежедневной переклички узников и потому называлась «аппельплац». На ней вы видите бетонированную площадку. Это — для публичных порок. В центре аппельплаца — глубокие бетонированные гнезда. В них устанавливаются нарядные новогодние елки, но это бывает раз в году, обычно же эти гнезда служат для установки виселицы во время показательных казней. От аппельплаца лучами расходятся десятки стандартных неотапливаемых бараков. Летом в них — духота и затхлость, зимой — лютый холод. Поодаль от бараков — группа хозяйственных построек, а за стенами лагеря — казармы лейбштандарта дивизии СС «Мертвая голова» и уютные коттеджи для офицеров.
Кругом лагеря — трехметровая каменная стена с массивными железными воротами (брамой), вмонтированными в двухэтажные флигеля, напоминающие по форме букву «П». С верхних этажей этих флигелей вся внутренность лагеря хорошо просматривается и простреливается пулеметами. Установленные вдоль лагерной стены железные столбы и надолбы густо опутаны колючей проволокой, «Ток 550 вольт. Не подходить. Стреляем без предупреждения» — извещали таблички.
Всем, кто прошел через муки Заксенхаузена, не забыть зловещего мрачного здания «Целленбау» — внутрилагерной тюрьмы, откуда часто доносился стон заключенных. Там людям переламывали кости, отбивали печень и легкие. Узников обрекали стоять на протяжении недель и месяцев в глубоких каменных колодцах, надолго приковывали цепями к холодному бетонному полу, подвешивали на крюках с завязанными назад руками. Из «Целленбау» редко кто выходил живым, а если и выходил, то калекой, проклинающим жизнь.
В августе 1941 года один из бараков за стенами лагеря, недалеко от «Индустригофа» (промышленного двора), переоборудовали под «станцию уничтожения»: в нем соорудили галерею крохотных комнат с толстыми стенами. В этих комнатах людей подвергали «медицинскому осмотру» и, поставив под ростомер, расстреливали в затылок через амбразуры из соседних камер, заглушая звуки выстрелов музыкой мощных радиол. День и ночь действовали лагерные крематории, превращая в пепел трупы расстрелянных, замученных, повешенных.
В начале сентября 1941 года четыре блока — № 11, 12, 35 и 36 — были очищены от заключенных и отгорожены от всех других бараков колючей проволокой. Так было положено начало созданию «лагеря в лагере», на воротах которого появилась вывеска: «Арбайтскригсгефангенлагер» («Рабочий лагерь для военнопленных»).
В конце сентября 1941 года в этот внутренний лагерь стали доставлять партии советских военнопленных. Их не регистрировали: измученных и голодных, небольшими группами уводили на станцию уничтожения. За два с половиной месяца на этой мельнице смерти нацисты под рев радиол истребили 18 тысяч советских людей.
В 1942 году в каждом из 68 бараков