Незримый фронт - В. И. Савостьянов

— Вы не должны больше так рисковать, Александр Семенович. Хорошо, что на этот раз уцелели, а ведь будут дела куда поважнее…

Я испытующе поглядел на Шамина и оборвал его:

— Какие еще дела?! О чем вы говорите, Шамин?!

— Вам виднее какие, — уклончиво ответил Василий. — Только какие бы они ни были, можете рассчитывать на меня, как на самого себя.

Открытое лицо, честные глаза… Нет, такой не мог лгать. И я не ошибся, доверившись вскоре Шамину. Он стал одним из моих первых связных и верным исполнителем поручений советской подпольной организации.

Поначалу меня включили в рабочую команду, строившую электроподстанцию на топливном складе, рядом с овощехранилищем. Я подносил на спине кирпич и цемент каменщикам, готовил растворы.

Каждое утро на аппельплаце нашу команду принимал фашистский прихвостень с зеленым винкелем на груди, форарбайтер (бригадир) Ханс. Он был очень жесток. Колотушки сыпались на нас еще по дороге на работу. Особенно доставалось тем, кто неправильно держал ряд или нечетко отбивал шаг. На работе он бил железной палкой по чему попало и за что попало: за медленную работу, за разговоры с товарищами, за непонятое распоряжение. Ханс и его форманы (звеньевые) из «зеленых» признавали только один метод работы, приводивший к быстрому истощению людей — блицарбайт (молниеносная работа). Все каменщики и особенно их подручные — русские, поляки, французы, чехи, норвежцы — должны были работать без единой минуты отдыха. Малейшая передышка влекла за собой тяжелое избиение.

На пронзительном ветру я вскоре простудился, но это никого не интересовало. Выбиваясь из последних сил, я таскал и таскал кирпичи по лесам. Каждая очередная ноша казалась мне последней; думал, не донесу, упаду — и конец. А тут еще давала себя знать застарелая астма.

Однажды, поднимаясь с грузом по стремянке, я вдруг почувствовал, как закружилась голова. Все кругом поплыло, и, если бы вовремя не подскочили на помощь трое парней, я наверняка уронил бы и разбил кирпич, а за порчу «государственного имущества» полагалась виселица или, самое малое, публичная порка. Как я узнал потом, моими спасителями были молодые польские ребята Збигнев и Люциан и русский, по прозвищу Александр-летчик. На следующий день Збигнев принес мне картофелину, а Александр-летчик — кусочек эрзац-колбасы. Я не хотел брать, но они заверили меня, что принесенные яства были «организованы» на эсэсовской кухне.

С тех пор я всегда ощущал помощь моих молодых друзей, особенно на марше, когда буквально висел на их плечах, добираясь с работы до лагеря.

— Вас надо перебросить в другую команду, вам здесь не выжить… — сказал мне однажды Збигнев Мисевич, которого мы, русские, стали звать Мишей. — У меня здесь есть кое-какие связи. Я попрошу немецких товарищей из шрайбштубе — они многое могут…

Чуткость польского паренька, плохо говорившего по-русски, очаровала меня. И когда он попросил меня научить его хорошо говорить, читать и писать по-русски, я с удовольствием стал ему помогать. У Мисевича оказались недюжинные способности, и в недолгие часы вечернего отдыха он хорошо овладел русским языком.

В одной из бесед Миша рассказал о своем отце, погибшем от рук оккупантов в варшавской тюрьме «Павиан», о своей мечте стать квалифицированным рабочим — электриком и радиотехником. Немецкие друзья обещали ему помочь в этом. Действительно, вскоре Миша был переведен в команду электриков. На некоторое время я был разлучен с этим славным пареньком, но он не забыл обо мне.

Миша познакомил меня с молодым саксонским учителем коммунистом Карлом Улихом. Оба они обучали меня специальности электрика, чтобы вызволить из категории вспомогательных рабочих, и это, без преувеличения можно сказать, спасло мне жизнь.

Пока я учился, Миша стал бригадиром, и мне без труда удалось сдать ему соответствующий «экзамен». Перейдя в бригаду к своему молодому другу, я мог наконец вздохнуть свободно. Миша искусно укрывал меня от глаз эсэсовцев, спасал от побоев, унизительных оскорблений. Я даже почувствовал, что силы у меня стали прибывать.

Вскоре благодаря заботе немецких коммунистов я был переброшен в 26-й блок, где жил Миша. Он стал одним из самых близких для меня людей, верным другом и хорошим переводчиком.

Перед тем как переселиться, я решил поблагодарить за все старосту 38-го блока Карла Носса.

— Подожди благодарить, — ответил он, — я тоже перехожу в двадцать шестой блок. Со мной идет и Альберт. Но помни, там мы не знаем друг друга. Обстановка обостряется, к нам, блокэльтестерам, предъявляют все более жесткие требования. И ты не должен удивляться, если получишь от меня иногда и затрещину. Учти еще вот что: ты, как генерал, находишься, я думаю, на особом учете, за тобой наблюдают. Держись тихоней, а лучше всего — простачком. Так-то оно будет лучше…

Узники — бойцы

Как-то после вечерней поверки — это было в конце 1942 года — Василий Шамин сказал мне:

— Вас разыскивает лейтенант Зарубин, из сорокового блока.

— А что он за человек, ты его знаешь? Если нет, скажи ему, чтобы зашел завтра. А тем временем разузнай о нем поподробнее.

На следующий день стало известно, что Зарубин зарекомендовал себя стойким советским патриотом и пользуется большим уважением в бараке.

Вечером, когда мы встретились, я увидел худощавого, среднего роста блондина, лет двадцати пяти, с умными, глубоко посаженными глазами. Он заметно волновался, то пытаясь стоять «смирно», то принимая положение «вольно».

— Вы ничего не ждете от Эрнста? — спросил он у меня.

— Как же, жду поздравления с днем рождения.

— Так примите его, Александр Семенович. Меня зовут Вениамином. Я коммунист, парашютист, родом из Ленинграда.

— Ого! Да мы земляки, я ведь тоже родился в Ленинграде!

В этот вечер, прохаживаясь перед отбоем по двору, я узнал от Вениамина, что в некоторых бараках и командах среди заключенных уже работают смелые и сильные советские люди, преимущественно из боевых офицеров. При всяком удобном случае они несут в массы слова правды о своей Родине, всячески воздействуют на упавших духом, саботируют, как могут, во время работ.

Зарубин назвал мне вожаков еще только зарождавшегося в то время среди советских военнопленных движения Сопротивления: старшего лейтенанта Бориса Мещерякова из Саратова, работавшего в часовой мастерской, чахоточного майора Соболя, полковника Акимова из собаководческой команды, подполковника Владимира Скульгеса из Краснодара, политрука москвича Георгия Васильева и других активистов.

За годы, прошедшие с тех пор, в памяти стерлись фамилии многих товарищей по подполью. Ведь они в разговоре почти не употреблялись. И пусть простят мне те незаметные, но славные активисты Сопротивления, если я