Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Иван подсмеивался над «отцами», корил их в «неправильной жизни», и, глядя на Наську, видно больше для нее, рассказывал:
— А я взводному командиру про ваше святое бытие поведал, он удивился, с интересом слушал. Потом спрашивает: «Шутишь?». «Нет», — говорю. — «Плохо дело, Иван». «Почему?» — «По политике у тебя тройка». — Это он намекает на мою неустойчивость. — «Спруты, — говорит, — затянут, у них очень липкие щупальца». Любил взводный так непонятно выражаться. «Нет, — отвечаю, — мне Заброшенки — поперек горла, приеду, гляну — и махну куда-нибудь, к народу». «Ты лучше туда не заглядывай», — просит меня. А мне что, страшно? Как же, думаю, не навестить родных. И вот приехал к «спрутам», может, и щупальца у вас есть, только мне — все ерунда. День — два погощу, и на рыбокомбинат меня Сашка Нургун перебросит. Жить по-хорошему надо, правда, Наська?
Наська в забывчивости кивнула головой.
— А я кабана… — застонал Коржов. Отец тяжело повел уже набрякшими от водки глазами, сказал Наське:
— Живо домой, спать пора, да помолиться…
Наська, как ошпаренная, выскочила за дверь, успокоилась на свежем воздухе, и, проходя мимо окон, не удержалась, глянула в дом. Старшинка исподлобья, в упор, смотрел на Ивана, а тот, запрокинув голову и закрыв глаза, тянул из стакана водку. Судорожно двигался кадык на его худой шее, водка, поблескивая, толкалась в дно стакана. Иван допил, открыл налитые слезами глаза, протянул руку. Старшинка вложил в нее вилку с куском мяса, проговорил жестко улыбаясь:
— По-нашему!
Иван нервно и счастливо засмеялся.
Утром Наська узнала, что отец и Коржов увели Ивана на «тонь у коряги». Они вернулись через несколько дней, довольные уловом, пропахшие водкой и табаком. Иван сказал:
— Отдохнул, как на курорте.
Потом ударил шторм. Никогда Наська не видела такого шторма, как в ту осень. Волны, огромные, черные, с белыми космами, рушились на песок, взбивали брызги и пену, и шипящие водяные языки подбиралась к самым домам, будто старались слизнуть их. Тяжелый туман и клочья туч, рождаясь из моря, неслись над водой, натыкались на берег, переваливали через него и зарывались в тайгу. Днем было сумеречно и холодно, ночью трепетал в лампе огонь и зверем выла труба. Ухало, тяжко падало на берег море, и схваченные ветром брызги картечью бились в стены дома. Мычала тоскливо корова, тревожно гоготали гуси. Все промокло от текшей с небес воды, все пахло прелью. Наська замирала от грусти, и ей казалось: дождь шел всегда, до ее рождения, всю ее жизнь и будет так же поливать землю после ее смерти; зальет сначала овраги и долины, а потом море выйдет из берегов и накроет сопки. И, как написано в библии, лишь дух божий станет носиться над водной пустыней. Далее отец притих, не просил водки и молился.
Только на пятый день ослаб ветер в заливе Терпения, но раскачавшаяся вода еще долго ходила высокой мертвой зыбью, и море было враждебно и пустынно — ни дыма, ни огонька.
Когда прибой посветлел — перестал взбивать песок и пену, — отец и Коржов, осмелев, вывели из речки лодку; Иван переносил в нее мешки с рыбой, и они втроем, отправились сбывать товар.
Раньше сбывали по-разному — то в городе на базаре, то на рыбокомбинате «верному человеку». Случалось, «верный» и сам наведывался в Заброшенки, торговался, скупал оптом и сразу давал деньги. Не пил водку, мало говорил и торопился уехать. Наська знала, что он не любит, когда к нему присматриваются, и злила его, лезла чуть ли не в лодку, старалась заглянуть в глаза. Как-то она подсунула ему под брезент, где лежала скупленная рыба, большую дохлую камбалу. В другой приезд «верный человек» сказал отцу, что он перестанет вести дело, «если девчонка будет крутиться около лодки». Наська была отстранена от торга. Но вскоре и «верный человек» перестал появляться в Заброшенках — что-то случилось. Только недавно Наська подслушала, как отец, выругавшись, сказал: «Наш-то накрылся…» Теперь всегда ездили в город.
Вернулись веселые, усталые и важные. Коржов суетился, выбрасывая из лодки пустые мешки, крутил головой и приговаривал:
— Все старшинка… Вот голова. А так бы нам…
Отец был крепко пьян, молчал. Войдя в дом, он повернулся к иконе, широко и медленно перекрестился, произнес:
— Поблагодарствуем богу.
Коржов, выглядывая из-за спины, принялся часто перегибаться, шепча молитву мокрыми напухшими губами.
Отец оттолкнул его:
— Уступи молодому…
Иван испуганно глянул на икону, ткнул себя щепотью в лоб и живот; скосив глаза на старшинку, поклонился в низ угла, будто увидел башмаки Богородицы; покраснев до ушей, отошел в сторонку и жадно закурил.
Пришла, тяжело дыша, румяная Валентина, помогла накрыть стол. Выпили по большой, за удачу. Иван повеселел, полез за пазуху, вынул газовый, большими цветками платок, накинул Наське на голову. Она оттолкнула:
— Вот еще…
— Бери, дура, — приказал отец.
— Бери, бери, — ласково заговорила Валентина, толстой потной ладонью гладя плечо Наське, будто прицениваясь к товару.
— Все мы божьим подаянием живы…
Наська ушла на кухню. Следом пробрался Иван, придерживаясь за косяк, сел на скамейку. Повел тонкой шеей в тугом воротнике новой рубашки, тихо, пьяно засмеялся.
— Думаешь, я вправду… — Он вяло глянул в заплывший дымом угол, на икону. — Так просто, чтобы спрутам угодить…
Наська смотрела на икону Пресвятой Богородицы. Видела высокий белый лоб, аскетически тонкий нос, сжатые в задумчивости губы; видела пухлого, с морщинками на лбу и трудной мыслью в глазах младенца на бледных женских руках. Нет, она, пожалуй, ничего этого не видела, а просто припоминала. Сквозь дым и сумерки из угла проступали только глаза — огромные глаза девы Марии. Они расширены от удивления, печали и невинности. Они темны и задумчивы от предчувствия горя, беспомощности и сочувствия. Они плывут сквозь дым сухие и горячие — глаза женщины-мученицы, теряющей свое единственное дитя. Им трудно смотреть на свет — они не могут никому помочь…
Наська сказала, не глядя на Ивана:
— Зачем же ты так…
Иван уже забыл про икону, припав к Наськиному плечу, заикаясь, заговорил:
— Не так, по-настоящему… Поженимся, убежим от этих спрутов…
Через день, на «тони у коряги», в шалаше, он заламывал Наське руки, а «отцы», согласно отдавшие ее Ивану, пили водку у костра.
Дома Наська плакала в подол матери, замирая от обиды и стыда. Мать молчала. Вечером Наська долго не могла уснуть и услышала, как мать сказала отцу: «…пожалей ее, ребенок ведь. Богом прошу…» И неожиданно зло, надрывно добавила: «Телку к быку не ведешь, пока не дозреет. Жалко, небось…» Отец промолчал. Наверное, впервые в жизни. Он курил, Наська смотрела,