Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
— Ну, пошли, сестра во христе.
Тонька бежит впереди, обжигая ноги о горячий песок. Улицу всю занесло песком с берега, песок желтыми сугробами привалился к окнам и стенам домов.
Солнце греет плотно, крепко — солнце сахалинской осени. Дни стоят, полные света, но не веселые: волны прибивают старые, хрупкие панцири крабов, побитую о камни морскую капусту; лиственницы гуще сеют подсушенную мягкую хвою и веет из леса грибной грустью. Где-то над морем холодеет воздух, и по утрам ложится на землю крупная холодная роса. Грубеет трава на болотах и жалобно, надсадно стонут выпи от предчувствия дальнего полета. Но солнце греет — греет в награду за длинную сырую весну и короткое лето.
Наська всматривается в дома, они провожают ее пустыми окнами, от них пахнет разогретой смолой, теплой прелью; длинные керамические трубы, по-японски выведенные вдоль стен, покосились в разные стороны, кое-где переломились острыми коленами, и под ними расплылись на песке жирные пятна сажи.
В доме с кирпичной трубой и русской печью сквозь окно и дверь виднеется на стене цветная картинка. Она посерела, сморщилась, то если войти и присмотреться, то можно разглядеть хмурое грозовое небо, босоногую девочку, ее круглые страшные глаза, которые видят даже сквозь пыль; девочка несет на руках малыша с такими же глазами, под ними грязное, жуткое облако… Нет, не облако — это просто сырость разъела бумагу. И только внизу, где кончается картинка, можно прочитать, если провести пальцем по пыли: «Дети, бегущие от грозы». Фамилия художника оборвана, остались только буквы: «К. Е. Ма…»
Тонька остановилась, перехватила Наськин взгляд, сказала:
— Здесь председатель жил.
— А ты откуда знаешь?
— Мамка говорила. Еще говорила, будто он теперь начальник какой-то…
Наська вспомнила Петьку, сына председателя, — это он приклеил в своей комнате картинку, — его оленьи унты, самые красивые в поселке, его двойки по математике и пятерки по рисованию. Он любил книги о рыцарях и презирал девчонок… Сейчас Петька учится где-то в институте, а его отец работает председателем большого рыболовецкого колхоза. Знает ли Петька, что картинка до сих пор висит на почерневшей, загнивающей стене?..
— А в том доме Селяниновы жили, — сказала Тонька и вытянула руку к узкому проулку, занесенному зыбким песком.
Да, в том доме, с надорванной под окнами доской и выбившимися из пустой стены сухими бурыми водорослями, жили Селяниновы. Большая семья, человек двенадцать. Младшие ходили в школу, старшие все работали. Старик Селянинов часто справлял праздники — именины, свадьбы, удачные заработки, — сильно напивался и хвастался: «Мы, Селяниновы, — опора колхоза. Мы — как соль — ко всему приправа». Старик почему-то не любил коров и держал коз, целое стадо белых драчливых коз. Когда их гнали по селу, они весело щелкали ногами…
За Селяниновыми — домик врача Когана. Он был похож на всех докторов из книжек и немножко на Айболита — худой, с бородкой и в очках. От него пахло йодом и карболкой, он часто поправлял галстук, будто прижимал руку к груди, и смотрел прямо в глаза. Коган жил один и уехал вместе со всеми…
Дальше, чуть на отшибе, в беленом доме жил напитан колхозного катера Тимошкин с толстой плаксивой женой Аксиньей. Тимошкина не любили мальчишки и девчонки — он был всегда небрит, в скрипучей брезентовой куртке, говорил насмешливо и каждому старался крутнуть ухо. А тетя Аксинья по всякому пустяку плакала, бегала то соседям и, вздыхая, передавала разные новости. Теперь от их дома осталась гора золы и пепла с обгоревшей железной японской печкой на самом верху: летом в дом ударила молния. Когда Сашка Нургун рассказал о пожаре Аксинье, она заплакала: ей обидно стало — почему сгорел их дом, а не какой-нибудь другой. Может, это к беде…
Тонька то бежала впереди, и мелькало ее старенькое, засиженное сзади платье, то останавливалась, ожидая Наську, и тогда видны были ее колени — красные, шелушащиеся: непослушную и крикливую Тоньку заставляли подолгу молиться.
Наська пошла медленнее около длинного, с прогнувшейся крышей дома. Это — школа, была школа. Здесь любят устраивать ночлеги охотники. Может, потому, что дом ближе к морю, или потому, что в четвертом классе не выбиты окна. В холодные дни ночлежники отрывают от забора доски, разжигают в физзале костер. Там много пустых бутылок, консервных банок, гильз. Углы забиты слежавшимся прелым сеном.
Тонька счастливо засмеялась и сказала:
— Когда приезжают, чем-нибудь хорошим меня угощают. Один, с бородой, каждый раз мне шоколадку привозит…
Наська вздрогнула от жалости к Тоньке, у нее погорячели глаза.
— Знаешь, Тонь, — в порыве какой-то нежной, непонятной обиды проговорила она, — давай уберем одну комнату, в первом классе, и ты будешь ходить в школу, а я учить тебя…
— А брат Василий как? — удивленно и тупо спросила Тонька.
— Что нам Василий!
— Ладно, — неуверенно сказала Тонька, и Наська почувствовала стыд за свои слова, свою слабость, почувствовала страх и грех. «Господи, прости меня…», — прошептала она, и молитва еще больше смутила ее. Глядя себе под ноги, оглохнув ко всему, Наська пошла дальше, нащупывая ногами дорогу..
Только у речки, окунув ноги в остро текущую воду, она оглянулась и сказала, любопытно приглядывавшейся к ней Тоньке:
— Правда, холодная вода?
— Не-е, я купаюсь. Скоро брат Василий шапку с мамкой и Ивана искупает…
— Вы что, совсем в баптисты переходите?
— Да, совсем… — с молитвенной кротостью ответила Тонька.
Наське стало смешно, она дернула Тоньку за слипшиеся сосульками волосы и побрела через речку: хотелось скорее увидеть «брата Ивана».
Дом Коржовых, рубленный из лиственничных хлыстов, под красной железной крышей, стоял у обрыва и яркими ставнями смотрел за речку, поверх мертвого поселка, на крепкий новый дом Наськиного отца. Вечерами они перемигивались красными, настороженными огнями керосиновых ламп.
Наська поднялась в гору по горячей песчаной тропинке, остановилась передохнуть и оправить платье. Тонька ждала ее, открыв глухие воротца в заборе, и нетерпеливо брякала цепью со щеколдой. На крыльце сидел брат Василий, умно щурился, что-то говорил; завидев Наську, младенчески светло улыбнулся.
5
Уходил Иван Коржов служить в армию — весь поселок провожал, девки пели, гармонь играла и бабы, по старинке, плакали. Вернулся — только два живых дома откликнулись, да и то собачьим лаем. Сашка Нургун пожелал «служивому» удачи и поехал дальше, окатив сапоги Ивана соленой водой.
Зато вечером, вернувшись с промысла, отцы задали пир. Поили Ивана водкой, присматривались к нему, а мать, Валентина, пылая лицом, подбавляла пельменей.
— Кабана забил, — удивляясь своей щедрости, хвастался Коржов.
— Живем благодаря богу… — хмурясь, вторил старшинка.
Наська тоже смотрела на Ивана,