Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
А грибов на Сахалине много, особенно моховиков. С мягкими шляпками, липкими сверху и сырыми, пухлыми снизу, на тоненьких крепких ножках, они поднимают упрямыми лбами прелые листья и лиственничную хвою по сухим мшистым буграм у речек, по склонам сопок и распадков. Живут недолго, но смело и сочно. Живут стойко, пока соленый туман не отравит их; а потам шляпки опускают обмякшие края, их протыкают зачерствевшие ножки, и долго еще эти обезглавленные ножки сереют на тусклой зелени мха. Грибной смрад, сладкий и печальный, выносит ветер навстречу запоздавшему грибнику.
Не зевай! Бабы, девчата, ребятишки с корзинами и ящиками за спинами идут на свои «запримеченные места».
Заготовители нанимают грибников, артелью посылают в тайгу. Идут артельщики вверх по речке, собирают на буграх грибы, относят в мешках к берегу и высыпают в воду. Речка сплавляет грибы к поселку, к деревянной запруде. Здесь вычерпывают сачками промытые, обколоченные на перекатах грибы, солят, маринуют.
Мать, Валентина и Наська идут то тропинке в гору. Наська забегает вперед, останавливается и ждет. Мать идет легко, ловко переставляет свои худые, в разношенных чоботах ноги, и, когда поднимает голову, видны ее серые, совсем еще молодые глаза. Валентина отстает, дышит с надрывом, и кофта на округлых ее плечах уже темнеет от пота.
Наська смотрит вниз, на речку. Даже отсюда видно, как бьется на перекатах кета, — вода не просто рябит, а взбаламучивается, накатывает на берега белую пену. Над рекой кричат и мечутся чайки, грузно слетают к воде вороны, на елях хищно затаились серые орланы-белохвосты. Сегодня около самого поселка видела Наська на песке большие, залитые водой, медвежьи следы.
Ход кеты — таежная горячка. Жадно насыщается зверье и птицы. Все время работают на «тони у коряги» отец и Коржов.
А у женщин — грибной день. В поселке оставили Тоньку, да приступили на длинных цепях дворовых псов. Тонька — плохая хозяйка. Что-нибудь она позабудет сделать, что-нибудь сделает не так, бегая по берегу и высматривая проезжих рыбаков из города: ей хочется выпросить у них книжку или журнал с картинками. Но все-таки подаст Ивану еду, загонит к вечеру коров, бросит курам зерна. Наська не дает Тоньке журналы, говорит «испачкаешь». А Тоньке обидно, она уже букву «А» пишет, брат Василий научил; буквой «А» она исчертила весь песок у моря.
Наська думает про Тоньку, про то, как скоро купит ей на платье ситцу — большими розовыми цветами по голубому полю — и сама сошьет платье. Может, купит ей школьную форму… Ах, какие у Тоньки будут глаза!
Выбитая тропинка мелеет, скользит поверху, чуть приминая мох, и скоро совсем растворяется. Лес пустеет, светлеет — темные ели и пихты остались позади, на пологом склоне горы; здесь каменные березы с черными стволами и белыми сучьями и молодые, сыплющие желтую хвою лиственницы. Здесь грибы.
Смотри налево, направо, у корней деревьев, в кустах багульника, по одному и семьями глядят на свет моховики. Подойди, поддень снизу пальцами шляпку, и если ножка не останется в земле, значит — хорош, и солить, и сушить можно. В Заброшенках больше сушат, потому что все артели маринуют. Маринованные грибы — в каждом магазине, а попробуй купи сушеных на Сахалине. Их только из Москвы отпускники привозят.
Наська кланяется каждому грибу, торопится, выбирает шляпки покрепче, покрасивей. Мать и Валентина идут, склонившись, разгребают траву, бережно щупают грибы, и только изредка разгибаются, закатывают отяжелевшие глаза к небу, мнут руками поясницы, охают, стонут. Но работают жадно — кто больше, кто лучше. Валентина отстает, краснеет, сердится. Наська выхватывает у нее из-под рук, радуется: «Еще красавчик!» — и еще больше злит ее. Валентина знает, что ей помогут набрать полный мешок, и все равно задыхается от обиды.
Солнце, негорячее, мягкое, плывет белым пятном в замутненном влагой небе; а земля, когда близко наклонишься к ней, сквозит глубиной. Она твердеет ночами от секущих ледяной моросью туманов. Туманы донага раздевают лиственницы, и они, будто смущенные, розовеют каждой веткой; округлыми пятнами прикрывает им корни на зиму спадающая сверху игольчатая одежда. Чернеют, черствеют ели. Ветер по утрам не разбивается о зеленую плоть леса, а длинными струями, от моря до вершин сопок, пронизывает его. И не шумит лес мягко и утробно — голо, опустело посвистывает на ветру.
Днем — хорошо, днем даже жарко бывает.
Мать и Валентина садятся на старые, подсохшие пни, расстилают у ног платки, выкладывают снедь — вяленую рыбу, яйца, картошку в мундирах, молоко, хлеб помятый. Мать — скупо, будто считая, Валентина — сразу и кучей. Ко всему Валентина положила кусок старого сала — кабана забивали к приезду Ивана, — покопалась еще в кошелке и от щедрости вытряхнула на все хлебные крошки.
Мать усталым, тоненьким голосом позвала:
— Настюша, снедать иди!
Мать крестится легко, с радостью, бледнея лицом, ее рука четко, воздушно творит знамение. Валентина тяжело заносит руку, но вспоминает о своей новой вере, испуганно вздыхает, закатывает под лоб глаза и часто перебирает губами слова молитвы.
Наська тоже крестится, подсаживается ближе к Валентининым припасам и думает, что Валентине больше подходит новая вера — она никогда не умела красиво креститься: ее толстая рука от лба переносилась куда-то к самым ногам, едва касалась правого плеча и совсем не доставала левого — мешала не в меру пышная грудь.
Валентина шевелила губами и глядела в небо. Наська стащила с ее платка яйцо и две картошки, принялась жадно поедать — хотелось хоть немножко посердить Валентину, чтобы не так скучно было. Валентина заметила пропажу, сказала, пересиливая себя:
— Кушай, Настюша, поправляйся, сношенька. — Но не вытерпела, с отмщающим любопытством спросила: — Ты что, голубонька, на комбинат задумала слетать?.. Зачем бы это?..
Наське сразу стало нехорошо, какая-то жилка тоненько заныла у нее под сердцем. И она пожалела, что так по-детски безжалостно подшучивала над Валентиной. Сказала, сердясь на Ивана и чувствуя, как твердеет и сохнет во рту картошка:
— И не подумала…
— Окстись, Валентина! — торопливо и виновато-обидчиво проговорила мать. — Чего ж ей там делать?
Валентина помолчала, розовея от удовольствия, отпила, звучно икнув, глоток молока, будто неохотно сказала:
— Да мне что. По мне, хоть в Москву.
Ели молча. Пахло грибами, уставшей землей, опустевшим воздухом. Моросила лиственничная хвоя, на ветвях струилась паутина, и когда она падала, съеживаясь, на куски хлеба, хлеб казался заплесневевшим. Цепенел, скручивал в трубочки листья и почти не пах багульник — он соборовался к земле.
Мать завернула в платок объедки, даже яичную скорлупу не выбросила — пригодится курам, взяла пустую корзинку и пошла, пригнувшись и глядя