Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Разбрелись, собирали поодиночке. Наське теперь и грибы казались не такими, и пахли не так. Лишь бы набрать. Она бросала в корзину и липкие, и мягкие моховики, а когда, передыхая, глянула в корзину, увидела в ней даже пестрый яркий мухомор. Швырнула мухомор вниз, он ударился о лиственницу, рассылался розовыми брызгами.
К вечеру сошлись, все вместе добрали Валентине мешок, Наська отсыпала ей крепких, с мутной пыльцой на шляпках подосиновиков, глянула настороженно в глаза. Валентина приняла подосиновики, как плату, засопела — хотела что-то сказать, но раздумала, взвалила на широкую спину мешок и зашагала под гору, касаясь мешком земли.
Спускаться было не легче — мешки подталкивали, ноги скользили по влажному мху, до дрожи уставали колени. Хотелось просто сесть и съехать между стволов под гору, к речке. И Наська, где можно было, откидывалась на спину и, волоча мешок, съезжала вниз. Мать надсадно кричала:
— Скаженная! Грибы перемесишь!..
Только у речки выпрямились, поправили мешки и пошли тихонько в вечерней стоячей тишине, отдыхая и остывая. Беспокойно посверкивала речка, на перекатах тупо билась о камни кета, впереди, между стволами красных лиственниц, серо, плотно и кипуче проглядывало море. В нем словно варились водоросли и рыбы, и душный запах парно наплывал на берега. Наська думала о Сашке Нургуне. Он всегда появлялся с моря, даже зимой ездил на нарте по ледяному припаю. Он и завтра появится с моря — сначала звук мотора, потом лодка, еще через несколько минут — широкое Сашкино лицо. И улыбка. Улыбка — в любую погоду, в любую беду. Наська как-то спросила: «Почему ты такой веселый, Сашка?» Он, смеясь глазами, сказал: «Мне боги помогают, я им хорошо молюсь. У нивхов богов много, а чертей мало. У русских, наоборот, бог один, чертей не сосчитаешь. Вот и не успевает ваш бог всем радости делать». Сашка рассказал, что Морской старик Тайхнгад (сотворитель живых существ) — друг его, хозяин гор Пал-Ызнг — тоже друг. В самый страшный шторм на Кути-Нгалу — в заливе Терпения — его спасают нау-нау, священные стружки предков: он быстро застругивает палочку и бросает ее в воду с наказом плыть к Морскому старику и просить усмирения волн. Млыво — рай, жилище ушедших людей, ожидает Сашку в будущем. В этом он не сомневается.
И все Сашка смеется. Ему можно — он ничего не боится. Ему легко. С ним трудно говорить, грешно, но все-таки интересно. И журналы Сашкины… За это Наська насушит ему лучших, белых грибов, вынесет зимой к нарте, и Сашка, как бусы, наденет их себе на шею. Они будут смеяться, а собаки, вминая лапами в снег юколу, обливая ее слюной и алчно взвизгивая, будут наедаться для дальней дороги, быстрого бега.
Вошли в поселок. Валентина, подобрав подол и вскинув на голову мешок, побрела через речку. Наська и мать повернули в завеянную песком улицу. Навстречу им, обидчиво мыча, шла корова. Тонька забыла загнать ее во двор.
8
Ночью Наська проснулась. Красно, экономно горела лампа. Отец, постукивая ложкой о свою мятую алюминиевую чашку, обливая бороду, ел холодный суп. Мать стояла позади с поварешкой в руке, зябко сдвинув худые плечи. Когда чашка пустела, мать из-за спины отца неслышно подливала загустевшего, сильно пахнущего рыбой супа. Наська вечером ела этот суп, он показался ей очень невкусным. «Как можно столько съесть», — подумала, она и тут же почувствовала какую-то непонятную тревогу. Наська уловила ее в съехавшей на одно плечо кофте матери, ее аскетически сжатых губах, в бычьей отупелости, жадности отца.
Во дворе жалобно взвизгнула калитка, легко хлопнула дощатая дверь в сенях, тяжело открылась дверь в кухню и на пороге появился Коржов. За ним, по-утиному раскачиваясь, вошла Валентина.
Отец отложил ложку, чуть повернул голову.
— Ну?..
Коржов быстро протопал к столу, вынул из кармана бутылку, поставил к самой руке отца.
— Беда, старшинка, не берет. Говорит, врачи запрещают…
— А ты сразу и полез! — у отца кисло перекосились губы.
— Да я же с подходом.
— С подходом… — Отец брезгливо отвернулся от Коржова, оглядев Валентину, сказал: — Ты пойдешь. Да поласковей, пусти все свои флирты. Скажи, время провести хочешь…
— Да как же я… — глаза у Валентины выкатились, рот приоткрылся в растерянности.
— А как сызмальства…
Отец зло улыбнулся, сунул в руки Валентине пол-литра. Она послушно закачалась к двери, что-то бормоча. Следом за ней вышли отец и Коржов.
Мать перекрестила дверь, сама перекрестилась, потерянно постояла посреди дома и, почувствовав, что Наська не спит, подошла, села на край кровати. Ежась, кутаясь в платок, сказала:
— Инспектор нагрянул. Строгий, кажись… В школе ночует. Отец в дом пригласил — и слушать не хочет.
Мать снова перекрестилась, зашептала молитву. По спине Наськи забегали колкие мурашки, она подтянула ноги к подбородку, сжалась, замерла. Ей стало жаль Валентину, она начала молиться за нее. Боже мой, какой стыд! Наське показалось, что вот сейчас придет отец и скажет: «Теперь ты иди». И она, наверное, пойдет. Нет, она умрет от страха. Наська уставилась на мать перепуганными, заледеневшими глазами. Мать поправила на ней одеяло, сказала:
— Спи, глупая. Если он не примет Валентину — пойдут запруду рушить. К утру расчистят…
Наська до боли стиснула веки, сунула холодные ладони между колен и решила спать. Когда спишь — не так страшно. Даже сон плохой — и то ничего: все равно краешком памяти знаешь, что это просто сон, что он кончится, и не очень боишься. Наська заставила себя спать.
И ей приснился инспектор рыбнадзора. Бородатый, в брезентовой куртке и в подвязанных к ремню резиновых сапогах. Он сидел в углу на соломе, в четвертом классе школы, где всегда ночевали охотники, и ел колбасу с хлебом. К нему вошел Коржов, протянул бутылку водки, проговорил ласково: «Запей, браток, сухой кусок». Инспектор поперхнулся, рявкнул: «Врачи запрещают!» Коржов исчез, будто растворился, и сразу вошла Валентина. «Хочу провести время», — сказала она и повертела в руках ту же бутылку. Инспектор оглядел Валентину, грозно спросил: «Где у вас запруда?» Валентина подхватила юбку и выпрыгнула в дверь. Отец поддал ей в спину и все трое побежали к «тони у коряги». Бежали долго, задыхались, падали. Отец первый отыскал в шалаше топор, сполз к воде и с маху ударил обухом по садку. Рыба густо вывалила в речку, всплескивая побитыми хвостами, поплыла вверх,