Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
— А батька знает?
Наська увидела, как на его плечах и спине пятнами темнеет от пота гимнастерка, и ничего не ответила. Иван понимающе, по-своему едко хохотнул, чтобы хоть как-нибудь досадить, пренебрежительно отвернулся к морю.
Мать подошла к нему, угодливо сказала:
— Ваня, ты уж присмотри за ней, нигде она не была, людей, поди, испугается.
Иван посерьезнел, глядя на Наську, выждал минуту и ответил:
— Да мне что, пусть только слушается.
Лодка вышла из-за мыса, вынесла свой свежий, звучный рокот. Тонька по-дикарски заплясала на баре.
— Теперь уж скоро, — вздохнула матч.
Наська смотрела в море, сияние застилало глаза, горело, грело, и она чувствовала, как веки набухали теплой влагой. Лодка чертила прямую синюю дорогу от мыса к Заброшенкам. И, если смахнуть с глаз слезинки, можно увидеть Сашку — он стоял в лодке около ветрового стекла и вглядывался в берег. А вот уже видно широкое Сашкино лицо и улыбка, доверчивая ко всем, чуть насмешливая. Чайки расступались, взлетали, с обиженным и удивленным криком неслись за кормой: видно, Сашка вез в лодке свежий улов корюшки.
Наська подняла чемодан, встретилась взглядом с матерью, и у нее все обмерло: мать как-то завороженно, оцепенело смотрела в сторону домов, что-то шептала вытянутыми в ниточку губами, и оттуда, от домов, слышалось поскрипывание песка под грузными шагами. Наська бросила чемодан, подбежала к самой воде и, не помня себя, протянула навстречу Сашке руки. «Скорей, скорей!» — беззвучно выговаривала она, входя в воду. Сашка не понимал ее, взмахивал кепчонкой и улыбался. Лодка медленно пробиралась среди песчаных кос и отмелей.
Мать пятилась к воде, закрывала собой Наську. Из-за ее спины Наська увидела отца. Он шел босиком, в мятых штанах и нижней рубашке, на голове шевелились редкие непричесанные волосы. Он шел, кажется, спокойно, как на прогулке, только черные пятна вместо глаз выдавали его бешеную злобу. Позади Наськи уже не рокотал, а стучал мотор, он — ближе, ближе… Наська хотела помолиться, но не смогла припомнить ни одной молитвы. «Узка дверь. Нет, узка дорога… — прошептала она. — Узка дорога, ведущая к жизни. К какой жизни?.. Кто находит ее?..»
Отец остановился против матери, улыбнулся медленно и скупо и, кажется, чуть тронул рукой ее плечо. Мать боком, легко, как ребенок, упала на песок. Отец поманил пальцем Наську, с жалостью сказал:
— Поди-ка ко мне, не мочи ноги…
Наська не шевельнулась, не могла шевельнуться — всей спиной, затылком, голыми локтями рук вбирала в себя биение мотора, теперь уже частое, надрывное и горячее. Иван, глядя куда-то мимо нее, суетливо, слепо нащупывал руками костыли.
— А-а… — простонал отец, багровея лицом и шеей, и шагнул к Наське.
Сна увидела его рыжую волосатую руку, сползший до плеча рукав, белые глаза, вдруг вылезшие из черных пятен под бровями, и с оглушительным звоном в голове, невесомо упала ему навстречу.

10
Билось сердце… Билось часто, звучно; билось в груди, в голове, в руках и ногах. К нему можно было прислушаться, слушать, понимать, как ему трудно, горячо, беспокойно. Билось сердце в самом воздухе, нагревало его и становилось трудно дышать.
Наська открыла сощуренные, налитые забытьем глаза, чуть шевельнулась и, как сквозь сон, подумала: «Неужели это мое сердце?..» Она прижала руку к груди, замерла. И звук отдалился, перешел в четкий, позванивающий стук; из широкого тихого пространства послышался чистый плеск воды, остро, нехорошо крикнула чайка, и Наська поняла: это стучит мотор. Так железно-твердо и часто может биться только мотор…
Дощатые стены были в мелких щелях, дырах от выпавших сучков — в каждую щель и дыру сочился свет, дул сквозняк и входили звуки. Сени — как большой темный садок, синь и прохлада за стенами — вода. Дверь на крыльцо заперта, дверь в дом распахнута во всю ширину, и видно через кухню, как на белой стене то вскидывалась, то замирала резкая тень — это молилась мать.
— Пресвятая Богородица, матерь божья…
Наська лежала на чем-то жестком, сыро пахнущем рыбой, под голову была подложена подушка. Голова — горячая, Наська перекатывала ее по нагретой подушке. Хотелось нить. Но страшно окликнуть мать…
Из темного угла сеней вышла белая курица, — наверное, там у нее было гнездо — процокала осторожными жесткими лапами к свету, вытянула шею и боком посмотрела на Наську. Перья у курицы были чистые, поскрипывающие, от них веяло холодком, и Наське захотелось потрогать курицу. Она протянула горячие пальцы, курица нырнула головой под дверь, расплющившись, проползла на крыльцо и, кудахтал, полетела к сараю.
На берегу стучал мотор, слышались голоса. Залаяла собака злобно, отрывисто. Это Сашкина лайка. Летом он часто возит ее с собой на моторке, зимой она бегает передовиком в нартовой упряжке. Зовет ее Сашка Тынрай, по-нивхски — желтая шерсть. Тынрай никогда не лает на Наську…
Мотор звал, выговаривал слова, задыхался в жаре под берегом, и Наська поднялась на локти, привстала, минуту держалась, изо всех сил перебарывая звон в голове, и, чувствуя, как глаза заливают слезы бессилия, упала на подушку.
С потолка на длинной паутине спустился серый паук с черным крестом на спине, замер над полом, колеблемый струями сквозняков, Наська долго смотрела на паука, он заплывал мутью, исчезал, но когда снова появлялся на свет, — четко виделся крест на его спине. Зачем этот крест?.. Откуда взялся паук?.. И Наське казалось: упадет паук и оборвется стук мотора. Оборвется навсегда и навсегда берег оглохнет от тишины.
Во дворе заскрипел песок, кто-то загородил щель между дверью и косяком, в сенях стало темней. Наська вгляделась и увидела в щели расширенные, любопытные и перепуганные Тонькины глаза. Разглядев Наську, Тонька громко, захлебываясь слюной, зашептала:
— Я Сашке хотела рассказать… Старшинка не подпускает, ругается с Сашкой… Ну, ты не плачь, я, может, расскажу…
Тонька показала свои синие от брусники зубы и убежала.
Паук юрко пополз вверх, вбирая в себя липкую паутину. Он растворился в сумерках под крышей, и Наська суеверно подумала: «Это добрый паук…»
На белой стене передней раскачивалась сгорбленная тень матери.
Лодка отошла от берега, волна выкатилась на песок, и мотор весело заговорил, радуясь прохладе и простору. Сашка быстро пошел — он долго ждал, теперь всю ночь ему надо ехать и только к утру он доберется до рыбокомбината. Если не испортится погода.