Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
Да и Сибилла, сестра Киски и свояченица Щегла, позже, уже под именем Сибилла Бедфорд написавшая про Санари замечательные книги, об этих двоих, к сожалению, предпочла хранить глухое молчание.
*
Пробудившись утром 3 июня 1933 года после беспокойного сна, Томас Манн чувствует, что у себя в постели он превратился в невероятно счастливого любовника[54]. В «Иосифе и его братьях» он как раз очень много пишет о прекрасных снах стародавних времен, тех, что древнее даже тысячи и одной ночи.
А теперь вот и самому автору наконец-то ниспослан сон. Осчастливленный, он торопится запечатлеть ночные видения в дневнике, покуда они еще так явно стоят перед глазами: «Нежный сон, воскресивший в памяти определенный образ, — осчастливил меня, но и привел в некоторую нервозность».
«Образ», воскрешенный его сновидением, — не кто иной, как Клаус Хойзер, тот самый молодой человек, который подверг «самодисциплину» Томаса Манна последнему, наиболее суровому испытанию. Пять лет назад, когда ему было уже за пятьдесят, Манн познакомился с неким юношей, сыном дюссельдорфского профессора искусств, на пляже в Зильте. В семнадцатилетнего отрока с белокурой шевелюрой, темными глазами и стройным бронзово-золотистым телом стареющий писатель втюрится мгновенно. И уже вскоре пригласит его на две недели в гости в Мюнхен к себе на виллу — а сына Клауса с обескураживающей бесцеремонностью попросит этого милого мальчика, уж пожалуйста, предоставить только папеньке. «От Айси требуется, — пишет он Клаусу и Эрике, — добровольно отступить и с моими интересами не пересекаться. Я стар и знаменит, и с какой стати только вам грешить, этим пользуясь?»
Иными словами: тот факт, что нобелевского лауреата тянет к молодым людям, в семье — вот так сюрприз — отнюдь не секрет. Ему лично такое дозволено и никакой вины на него не накладывает. Сие, однако, не означает, что подобные предпочтения главы семьи никого не задевают. Когда Клаус Хойзер гостил на Пошингерштрассе, Голо, одних примерно с ним лет, как пишет Катя дочери Эрике, «почернел от ревности». Да и сама Катя в те дни из последних сил должна была себя сдерживать, поскольку «Волшебник слишком уж по-иаковски давал волю своим чувствам». Имеется в виду библейский праотец Иаков, особой любовью которого пользовался сын Иосиф — тот самый Иосиф, о котором Томас Манн как раз роман пишет. И неспроста, конечно, он столь недвусмысленно придает молодому Иосифу черты юного Хойзера. Вот так иной раз сливаются, а то и стираются границы между автором и его творением.
В нашем случае автор, то есть Томас Манн, очень рано постановил для себя «законоуложением» обуздать собственную склонность к молодым людям, «укоренившись посредством бракосочетания в традиционных гражданских устоях».
И, вероятно, лучшей партнерши для такой комбинации, чем Катарина Прингсхайм, просто не найти. Относительно семейных ценностей было согласие в главном: на первом месте — материнство, на втором — Рихард Вагнер. А уж потом всё остальное.
На таком вот фундаменте воздвиглось партнерство, остававшееся незыблемым на протяжении десятилетий, если не считать ранних кризисов, когда Катя, не в силах выдержать «всё это» и срочно нуждаясь в передышке, на недели, а то и на месяцы уезжала в санаторий, чтобы побыть в одиночестве. Но как бы там ни было — подобные отношения между Томасом и Катей мы спокойно можем назвать любовью.
И сексуальность в отношениях этих с самого начала играла подчиненную роль. Уже во время свадебного путешествия Катя находит время писать матери до трех писем в день. А уж позже, если супруг в порядке исключения и соизволяет посетить опочивальню супруги, то главным образом с целью зачатия потомства. Потому что Томасу Манну непременно нужно доказывать свою состоятельность — себе, всему миру и его Кате. И именно потому, что их краткие ночные встречи продиктованы не желанием, а волевым решением, на свет появляется больше детей, нежели сам он, да и его жена способны эмоционально осилить. Потребность доказывать что-то внешнему миру и самим себе у обоих столь велика, что ведет к перевыполнению плана — и как раз поэтому снова порождает сомнения.
Десять лет спустя, в годы войны, Томас Манн всё-таки сделает признание: «Долго читал старые дневники времен Клауса Хойзера, когда я, счастливый любовник…» Засим последует изложение своего кредо человеком, который самодисциплину полагает более достойным выходом, нежели высвобождение. Да, Томас Манн по опыту собственной семьи знает: попустительство страстям непременно ведет к разрушению — состояния в случае с его отцом, любви — у его матери, а то и самой жизни — у обеих сестер. Он намерен жить по-другому.
Что, кстати, вовсе не обязательно считать ущербностью. Сам он скорее полагает это более высокой ступенью цивилизованности.
Итак, в 1927 году Томас Манн с Клаусом Хойзером всё-таки совершил, как сам он это называет, «прыжок в грёзу». А сейчас, в Бандоле, в ночь со 2 на 3 июня 1933 года, юный Клаус действительно еще раз вернулся в мир его несбыточных грёз.
Весь следующий день Томас Манн, окрыленный, ходит, чуть ли не пританцовывая. Единственное, чего ему недостает для полного счастья — подходящих ботинок. Он отправляется в местный обувной магазин и покупает — белые. Да, белые ботинки, единственное, что подобает жениху. Или, по крайней мере, сгодится для нового прыжка в грёзы.
*
Не успев толком приехать в Бандоль, Голо уже снова отправляется в путь — на сей раз в Париж, чтобы благополучно завершить грандиозную акцию по спасению отцовских денег. Толстенькая пачка купюр, 60 000 рейхсмарок, которые он незадолго до блокировки успел снять с семейных счетов, и вправду — самолетом, в вализе дипкурьера — доставлена из Берлина в Париж, во французское министерство иностранных дел на набережную д’Орсе.
Поистине чемпионское достижение. Столько раздумий при подготовке, столько холодного пота и страха, столько ухищрений.
Взволнованно и с облегчением он берет в руки деньги — «заветный сверток, тот самый, который пролежал в Карлсруэ в сейфе, который я хранил при себе, ночуя в гостиницах в Штутгарте, Карлсруэ и у Берманов и с которым почти сроднился. Одной заботой меньше».
На следующий день Голо побывает в двух банках, чтобы обменять всю сумму. Он успевает коротко повидаться в Париже с Эрикой и Клаусом, благо все трое живут в отеле Jacob, но встречаются они словно особи совершенно разных видов, случайно оказавшиеся в одном зоопарке в соседних вольерах. «Как всегда, меня подкупает в них остроумие и весомость их аргументов, важность и насыщенность — пусть хотя бы кажущаяся — их занятий», — так пишет Голо о старших брате и сестре. Но когда ближе к ночи насыщенность их занятий возрастает и оба отравляются в рейд по увеселительным заведениям, чтобы позже «принять лекарство», Голо в соседнем номере в свете прикроватной лампы читает Аристотеля.
А на следующее утро он уже уезжает. Миссия его почти исполнена. Неказистый, нелюбимый сын всё еще уповает на скорое родительское признание.
Из Парижа он едет в Цюрих — то есть еще на сотни километров в другую сторону, подальше от лазурных берегов, всё еще с денежным свертком в кармане. После полуторамесячных разъездов по Европе он, скорей всего, помещает деньги туда, где уже хранится половина Нобелевской премии 1929 года, сто тысяч рейхсмарок. Судя по всему, предварительно посоветовавшись с банкиром отца. Но и его дневник, и дневник Томаса Манна на сей счет весьма сдержанны, сообщая лишь о географическом местонахождении средств.
В Цюрихе Голо опять садится в ночной поезд на Тулон. Шесть дней на перекладных, лишь бы наконец-то поместить на безопасное хранение семейные деньги.
И на следующий день он уже возвращается на французский юг: снова прибытие тем же поездом в 15:00. На сей раз он даже решает выждать, покуда отец пробудится от послеобеденного сна. А уж потом, полный ожиданий и надежд, стучится в его дверь, со сдержанной гордостью входит в комнату, дабы сообщить о благополучном исходе своей одиссеи. В точности, как и три месяца назад, когда Эрика, сияя от радости и предвкушая ответную признательность, привезла отцу из Мюнхена рукопись «Иосифа» — так и на сей раз: никакой реакции. Только безразличное «ах да».
Вечером отец сухо запишет в дневник: «Тем временем