Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
Похоже, благодарность — это добродетель, которая в семействе Манн расходуется скупее всего.
На следующий день с Катей и Голо обсуждается вопрос, имеет ли смысл продавать с убытком хранящиеся в Швейцарии немецкие золотые залоговые облигации, как посоветовал через Голо цюрихский банкир. Даже после продажи с убытком объем семейных сбережений достигнет в общей сложности двухсот тысяч швейцарских франков. А Томас Манн, как сам он заметит, получит «особое удовольствие», воображая себе «целый миллион», который составит оная сумма в пересчете на французские франки.
*
То обстоятельство, что последние недели в жизни семейства Манн проходят под эгидой фамилии Фейхтвангер, а именно банкирского дома, где обслуживались семейные счета и откуда Голо в последнюю минуту всё-таки успел снять довольно много денег, вероятно, неким образом связано и с сильно укрепившимися здесь, в Бандоле, взаимоотношениями с племянником банкира, по словам Голо и Клауса, «до смешного на него похожим» писателем Лионом Фейхтвангером. На родине-то в последние годы оба автора скорее старались друг друга избегать — слишком явны между ними различия в понимании искусства, да и в политической позиции. Летом прошлого года, у себя в Ниде, на Куршской косе, Томас и Катя, завидев Лиона и его жену Марту в сосновой рощице прямо за их домом, сделали вид, будто их не заметили, и прошли мимо. Сейчас такой финт уже невозможен, сейчас судьба всех их смела в одну кучку на крохотном, удаленном французском курорте: от фешенебельного гранд-отеля Томаса Манна до куда менее притязательной гостиницы Фейхтвангеров La Reserve каких-нибудь два шага — так что теперь Томас и Катя, а также Генрих, Клаус и Эрика весьма ценят возможность, собравшись вместе, так сказать, на высшем уровне возбужденно пообсуждать ужасы, творящиеся на родине. Да и о Санари поговорить — ведь Фейхтвангеры в этой соседней деревушке уже сняли дом, в который совсем скоро, через пару дней, въедут. А подыскала им жилье, разумеется, всё та же Сибилла фон Шёнебек, будущая Бедфорд, — негласная парка Санари, в чьих руках сосредоточены все судьбоносные нити. У нее своя малолитражка, крохотный «пежо», на котором они с Мартой всё побережье вдоль и поперек изъездили, покуда на выступающей далеко в море скале не нашли нечто совершенно необыкновенное.
Так ведь Лион и Марта Фейхтвангер — тоже совершенно необыкновенная чета. Уже в июне оба загорели почти дочерна и любят подчеркивать загар ослепительно белоснежными туалетами. Белые брюки, белая сорочка, белая блузка. Профиль и изящество Марты придают ей сходство со знаменитым бюстом Нефертити. У Лиона жадно-чувственный рот и волосатые руки, а главное, он весьма невелик ростом, лишь в ботинках он с трудом дотягивает до 165 сантиметров, без труда, однако, возмещая недостающее непомерным самомнением — полминуты не пройдет, а он даже в разговоре с совершенно посторонним человеком уже сыплет цитатами из хвалебных рецензий на свои последние книги или, с бухгалтерской дотошностью, цифирью тиражей своих зарубежных изданий.
Что они сейчас в изгнании, что их берлинский дом, куда они только-только переехали, разграблен и разорен нацистами — всё это Фейхтвангеры выносят с поразительной стойкостью.
Да, в их браке всё под контролем: творчество, питание, тело — и сердце.
Еда преимущественно вегетарианская, с упором на фрукты, сахар под запретом, а режим дня прежде всего подчинен скрупулезной программе физических упражнений. Неважно, где — в шикарном ли собственном доме в берлинском Груневальде или в тесной комнате гостиничного номера в Бандоле — получить на завтрак яйцо всмятку Лион вправе лишь после сотни отжиманий и длительной утренней пробежки. А после обеда — снова всенепременная пробежка в роще под пиниями. Даже при 32 градусах жары — поблажек и пощады от Марты не жди.
Над своими творения Лион Фейхтвангер работает столь же систематично и целеустремленно, как над своим телом. Подобно Брехту, он полагает себя производителем литературы, доводя свою творческую продуктивность почти до абсурда — до таких показателей, что даже у Томаса Манна они вызывают определенное уважение. Автору «Будденброков» весьма импонирует, что и здесь, в шаткой неопределенности первых недель изгнания, Фейхтвангер попросту сел за стол и продолжил писательскую работу, в то время как сам Томас Манн всё никак не соберется вернуться к грандиозному проекту «Иосиф и его братья», предпочитая до поры до времени давать выход писательским амбициям в дневниках и письмах.
В половодье литературной продукции Фейхтвангера способна разобраться только его секретарша Лола Зернау. Он ей диктует — каждый день с десяти до четырнадцати, а потом с семнадцати до девятнадцати. Диктует всё, что в голову взбредет: заметки по разным поводам, продолжение создаваемого сейчас романа, незаконченные мысли, письма. Чаще всего он сидит за столом, глядя в пустоту, но иногда, в сложных местах, вскакивает и начинает бегать по комнате. Это, самое первое, пока что беспорядочное нагромождение слов Лоле полагается печатать на машинке на розовой бумаге. Просматривая напечатанное, Фейхтвангер вносит правку. После чего печатается вторая, улучшенная редакция — уже на желтой бумаге. Третью редакцию бедняжке Лоле следует печатать на зеленой бумаге, четвертую — на голубой. Лишь после этого, согласно фейхтвангеровскому (в отличие от Гёте) учению о цвете, мы мало-помалу приближаемся к конечному продукту. Когда автор еще раз, напоследок, собственноручно выправит голубые страницы, Лоле Зернау, так и быть, милостиво дозволяется изготовить окончательную редакцию — на сей раз наконец-то на белой бумаге.
8 июня Томас Манн с супругой приезжают с ознакомительным визитом на виллу Lazare, которую Фейхтвангеры отыскали на самом кончике выступающего в море мыса Ля-Горгетт — и в себя прийти не могут от шока. Жилье сугубо спартанское, без отопления, без водопровода, без телефона — то есть в понимании Томаса Манна некий абсолютный кошмар. Однако Марта в считаные дни сотворила из него изумительный средиземноморский прибрежный чертог, с покрывалами, бокалами, книгами, кое-какой мебелью и открытым камином. В самой большой комнате водружен огромный письменный стол, у правого торца которого белочкой сидит Лола Зернау, бойко сортируя розовые, желтые, голубые и зеленые страницы.
Манн с супругой обходят огромный стол — и не могут глазам своим поверить. В распахнутом окне перед ними разворачивается зрелище невиданной красоты: прямо из-под окна делянка пологим склоном упадает вниз, сперва голым песчаным грунтом, — ибо здесь, под вечными солеными ветрами, не растут ни цветы, ни травы, — затем становится всё скалистей, покуда не ныряет в ритмичные, набегающие волны прибоя, что вспененной водной пылью то и дело на секунду погружают сияющую синеву моря в белесый туман, чтобы тут же опять на миг открыть взгляду изумительную панораму, но с шипением и грохотом уже накатывая вновь. По обе стороны, слева и справа, всё это великолепие обрамляют пинии, превращая природу в пейзаж, над которым бездонной синевой простирается бескрайнее небо.
«Добро пожаловать в Санари, дорогие гости», — говорит Марта.
*
Итак, Санари. Милое местечко, в 1933 году здесь насчитывается около трех тысяч жителей, в большинстве рыбаки, а еще крестьяне. Основная жизнь протекает внизу, в гавани, тут пришвартованы разноцветные рыбацкие баркасы и парусные лодки-баланселы, сюда же с окрестных холмов на раздолбанных фургончиках «пежо» спозаранку съезжаются крестьяне — продать свежие артишоки, зеленый миндаль, абрикосы и особый деликатес — цветки цукини. Лучшую часть улова, добытого рыбаками нынешней ночью, — отборных лангустов и морских окуней, — продают с торгов ранним утром, чтобы с первыми поездами отправить в Париж и Брюссель. И только потом сюда начнут стекаться местные домохозяйки — делать закупки на обед.
А уж после обеда на главную сцену поселка — ратушную площадь, что раскинулась от церкви до каменного парапета набережной, — высыпает весь Санари. Между ласково плещущими фонтанами «Земледелие» и «Морской», под пальмами сидят жены рыбаков, плетут сети и болтают, — мужчины тут же, неподалеку, играют в шары на длинной дорожке в тени эвкалиптов и не болтают. Иногда они чинно, гуськом, тихо мурлыча себе под нос моряцкие песни, направляются в одно из трех-четырех портовых кафе, чтобы не болтать уже там.
С тех пор, как летом сюда повадились приезжать художники