Незримый фронт - В. И. Савостьянов

— Сейчас говорил со старостой блока, — продолжал Подгурский. — Я ведь немецким хорошо владею. Так вот, староста долго расспрашивал, откуда у меня такие познания в языке, наконец, разоткровенничавшись, сказал, что карантин продлится недели две. Потом нас переведут в другие блоки, разобьют по рабочим командам. Хорошо бы, конечно, вместе держаться. Да вряд ли удастся. Людей здесь перемешивают, как зерно в молотилке: кто куда попадет — неизвестно. Не знаю, как вы, а я думаю, где бы мы ни были, надо смелее сходился с людьми. Конечно, с оглядкой, присмотревшись сперва к ним. Думаю, друзья найдутся. Не все же здесь сидят сложа руки. А главное — не унывать. Уцелели в Люккенвальде, уцелеем и здесь!

Звякнул колокол у центральной брамы. Это был сигнал отбоя. Мы разошлись по нарам.

Когда не надо спешить

Из карантина нас никуда не выпускали. Мы сидели за колючей проволокой и целыми днями расплетали металлические провода. Беда тому, кто медленно работал или позволял себе вольность посмотреть в сторону: на «лентяя» тут же обрушивалась гумма надсмотрщика. Покидая карантин, мы уносили с собой на память кровоподтеки на лице и теле, мозоли от нудной, опостылевшей всем работы да запас отборных немецких ругательств, в которых изощрялись наши палачи.

Из нашей группы в «большом» лагере остались Фищуков, Гильман и я. Остальных разослали по филиалам. С болью в сердце расстались мы с Кулевым и другими, отправленными на кирпичный завод, и Львом Подгурским, включенным в команду завода «Хейнкель».

Нас с Мишей Гильманом поселили в 52-м блоке, а Володю Фищукова в 41-м. Почему? Да потому, что селили там, где кто-нибудь к тому времени умер или был выслан на уничтожение в другие лагеря…

В команды мы попали разные: Гильман — в строительную, Фищуков — в часовую мастерскую (он был часовщиком по профессии), а я, как токарь в прошлом, в оружейно-ремонтную мастерскую, расположенную на территории военного городка СС.

Цех, куда меня привели, изготовлял в основном штампы для производства рубашек ручных гранат.

Среди рабочих-невольников шестеро русских, а в большинстве немцы, чехи, французы, итальянцы, поляки и норвежцы. Сразу потянуло к своим, русским, и вскоре я познакомился с Поляковым, Гамаюном, Иванченко и Олегом Завьяловым. Это были замкнутые, неразговорчивые люди, с явной ненавистью посматривавшие на фашистских хозяев.

Поляков, присмотревшись ко мне, как бы между прочим шепнул на ухо:

— У нас здесь спешить не положено.

Нельзя было не понять этого намека, но как сделать, чтобы «не спешить»! Ведь кругом строгий контроль.

Выход был мне вскоре подсказан.

На соседнем со мною станке работал пожилой немец, Отто Гопман, с красным винкелем на груди. Однажды, проходя мимо, он незаметно положил на мой станок сигарету. На следующий день он уже улыбался издали, а к вечеру мы разговорились, несмотря на то что он слабоват был в русском языке, а я плохо знал немецкий.

Отто оказался коммунистом, которого уже семь лет перемещали из лагеря в лагерь, и все же он не терял надежды на будущее.

После долгих расспросов о моих злоключениях Отто посоветовал:

— Замедляй ход станка, почаще ломай и затачивай резцы, не спеши понять чертеж. Освоишь эту механику — поймешь, что делать дальше. Не поймешь — другие подскажут.

Коммунист Отто стал моим информбюро. Я не знал, откуда он получал сведения о положении на фронтах, но они всегда опережали военные сводки, передававшиеся по лагерному радио. У Ивана Полякова был свой источник информации. О боевых действиях он узнавал от цехового электрика — политзаключенного немца Гельмута. Бывало, сердце учащенно билось в груди, когда до нас доходили вести о разгроме немцев под Сталинградом, о взятии Советской Армией временно оккупированных Курска, Орла, Кантемировки и других городов. Все это воодушевляло, придавало сил. В минуты коротких встреч перед отбоем нам с Гильманом и Фищуковым было о чем помечтать! Владимир Фищуков был парнем решительным и требовал от нас любых действий, приносящих врагу вред.

— Только не забывайте об осторожности, — предупреждал он.

И мы действовали: «с трудом» разбирались чертежах, ломали инструмент, не спешили с выполнением задания.

Как-то вечером Фищуков не пришел на встречу. Мы забеспокоились: не случилось ли чего? И облегченно вздохнули, когда снова увидели его в толпе заключенных.

— Отойдем подальше, — сказал Владимир, — туда, где поменьше слухачей. Есть кое-что важное.

Он помедлил, словно собираясь с мыслями, и продолжал:

— Вчера ко мне подошел старший лейтенант Борис Мещеряков и предложил встретиться. Я согласился. Во время беседы перед отбоем Борис спросил, кем я служил в армии, где работал до нее, за что попал в концлагерь. Он сказал, что давно присматривается ко мне. Потом и вами поинтересовался: кто, мол, такие и как настроение? Я ответил уклончиво: «Обыкновенные советские люди…» — «Если по-настоящему советские, это хорошо. Такие здесь нужны…» — «Кому нужны?» — спросил я. Тут он стал играть в прятки: «Совести человечества!» — «Знаешь, — сказал я, — или прекратим разговор, или объяснимся откровеннее». Мещеряков объяснился. Оказывается, они знают про нас все, про всю нашу люккенвальдскую восьмерку. И сейчас интересуются, не думаем ли мы сидеть здесь и ждать у моря погоды? Я ответил, что не думаем. «Если так — хорошо, — сказал лейтенант, — а если у кого кишка тонка, пусть держит этот разговор со мной в тайне. Не то не сдобровать». Я поверил Мещерякову и от своего и вашего имени сказал, что мы смерти не боимся и готовы бороться.

— Правильно ответил, — в один голос воскликнули мы с Гильманом. — Но все же ты присмотрись к нему…

Наблюдая за Мещеряковым, Фищуков убедился, что ему можно вполне довериться, и мы без опаски стали выполнять его задания.

Беседуя однажды с Поляковым, я завел разговор об организации подпольного ядра из трех-пяти русских заключенных.

— Ты маленько запоздал, друг, — ошарашил меня собеседник. — Если | хочешь, приходи после аппеля к пятьдесят четвертому бараку. Там и поговорим.

Я пришел и узнал, что группа, о которой мечтал, уже создана; кроме Полякова, в нее входили Гамаюн, Иванченко и Завьялов. Они распространяли сводки Совинформбюро, вели скрытый саботаж в цехе. Подпольщики сообщили, что я вполне могу доверять таким людям, как цеховой переводчик — чех Карл Шваб, немец Отто Гопман и норвежец Кнут Иоргенд. Благородные люди, они помогали советским узникам продовольствием: крохами хлеба, галетами, нищенскими порциями рыбьего жира, сухого молока. Тогда это была большая помощь, спасавшая иных от голодной смерти.

Я был несказанно обрадован этими новостями. Ведь они мне раскрыли самое главное: что фашисты не в силах сломить дух сопротивления у заключенных.