1000 дней в одиночной камере - Марван Баргути

Стул, на который я сел, был предназначен для пыток, у него была откинутая спинка, неудобная с наручниками сзади, что заставляло спину человека изгибаться. Этот метод пытки называют «ломание спины». А на сиденье стула были четыре выступа, причиняющие боль и превращавшие долгое сидение на нём в кровавое, ободранное мясо. Каждый выступ впивался в плоть, создавая точки нестерпимого давления, которые через несколько часов начинали пульсировать огненной болью, сливаясь в одно сплошное жжение. Со временем боль притуплялась, уступая место онемению, но это было обманчивое облегчение – стоило пошевелиться, как металл вгрызался в свежие, воспалённые раны. Это было медленное, методичное уничтожение тела, рассчитанное на то, чтобы сделать боль единственной реальностью, в которой существует сознание.

Кроме того, с первого дня следователь надел на глаза черную повязку. Этот кусок ткани был не просто физическим ограничением. Он создавал вневременное пространство, где день и ночь теряли смысл, где я существовал в вечном, душном мраке. Зрение, отключенное, заставляло обостряться слух: каждый скрип двери, каждый шаг, каждый перешёпот следователей приобретал зловещее, преувеличенное значение. Запахи тоже становились ярче – запах пота, страха, металла, дешёвого табака, которым дышали охранники. Но самым мучительным в этой слепоте было чувство полной зависимости от того, кто находился снаружи этого мрака. Они контролировали не только моё тело, но и само восприятие реальности. Повязка была символом их власти – власти лишить человека света, горизонта, перспективы. Она заставляла целиком сосредоточиться на внутреннем мире, и в этом был их расчёт: оставшись наедине со своей болью и страхом, человек, по их логике, должен был сломаться. Но они не учли, что именно во тьме внутренний свет – свет убеждённости, памяти, любви к родной земле – может гореть ещё ярче.

В комнату для допросов вошло несколько следователей. Они представились в основном арабскими именами, за некоторым исключением. Был основной постоянный состав следователей, который состоял из офицеров, я помню все их имена до сих пор, например: Габи, Эмилио, Адам. Кроме того, была другая группа численностью около двадцати или тридцати офицеров для проведения допросов. Эта ротация была частью тактики. Они работали посменно, чтобы сохранять свежесть и агрессию, в то время как я – их объект – должен был быть в постоянном, непрерывном контакте с насилием, без передышки. Они приходили и уходили, бодрые, выспавшиеся, сменяя друг друга, как рабочие на конвейере пыток. Это создавало ощущение, что машина подавления неисчерпаема и безлика, что за каждым конкретным лицом стоит бесконечный ряд других, готовых продолжить дело. Использование арабских имён – Мохаммад, Ахмед, Халиль – было отвратительной насмешкой, попыткой стереть границы и создать иллюзию, что тебя пытают свои же. Это был тонкий психологический яд, призванный посеять недоверие к самому себе, к своему окружению, к своим корням. Но для меня эти имена звучали лишь как маска, за которой скрывалось одно и то же сионистское высокомерие, одно и то же желание растоптать наше право быть собой.

И тюрем, куда прибывали арестованные активисты из-за широкомасштабной военной агрессии, которую осуществила оккупационная армия на оккупированных территориях, не хватало. Это заставило десятки вышедших на пенсию следователей вернуться к работе по вызову. Основной состав, проводивший со мной допрос, состоял из офицеров, которые потратили свои жизни на пытки тысяч активистов и закончили свою службу в разведке после более чем двадцати лет работы, то есть они обладали огромным опытом в области допросов и всех их видов. Это были не просто солдаты, это были ремесленники страдания, техники унижения. Их опыт был отточен на тысячах тел и душ. Они знали, какой угол стула причинит максимальную боль через шесть часов, какая интонация голоса пробьёт защиту усталого мозга, какое оскорбление заденет самое больное. Они изучали человеческую слабость как науку, и я был для них очередным сложным, но увлекательным случаем. В их глазах, тусклых от многолетней жестокости, я читал не личную ненависть – её место давно занял холодный профессиональный интерес. Я был для них проблемой, которую нужно решить, кодом, который нужно взломать. И это, возможно, было страшнее яростной злобы. Это была бездушная, системная машина, перемалывающая жизни.

Стратегия допроса, согласно моему анализу и проведённым почти четырем месяцам в следственных камерах, основывалась на следующих методах.

Первое: пытка позой и длительное сидение. Сидение со связанными руками и ногами на маленьком стуле в течение долгих часов, дней, недель и месяцев привело мое тело в состояние сильного истощения. Мышцы атрофировались, суставы опухали и теряли подвижность, кровообращение нарушалось, вызывая мурашки и холод в конечностях, которые потом сменялись жгучим покалыванием. Это усугублялось тем, что в то время я страдал от проблем с позвоночником и особых воспалений, которые теперь разгорелись с новой силой. Каждый позвонок кричал от боли, образуя одну сплошную линию агонии вдоль спины. К тому же примерно через месяц появились гнойные нарывы из-за непрерывного сидения без перерыва, что привело к усилению воспаления и постоянному кровотечению. Одежда прилипала к ранам, и каждое движение, на которое меня заставляли следователи, отрывало её с кусочками плоти. Боль стала физической атмосферой, воздухом, которым я дышал. Наряду с этим, на глаза постоянно была надета черная повязка, лишавшая меня последней точки опоры – визуального контакта с миром, даже с этим убогим миром камеры. Всё это было рассчитано на то, чтобы свести человека к чистой, животной боли, чтобы высшие нервные функции отключились, и остался лишь инстинктивный страх и желание прекратить мучения любой ценой.

Второе: полное лишение сна. Это один из самых тяжелых и жестоких методов, применявшихся против заключенных в последнее время. Возможно, кто-то подумает, что это не так болезненно и изнурительно, но на самом деле это суровые и мучительные пытки, во многом похожие на медленную смерть. Сон – это не роскошь, это базовая потребность мозга, его способ самоочищения и восстановления. Лишая его сна, они атаковали саму ткань сознания. Поскольку лишение сна продолжается в течение долгих дней и недель, оно приводит почти к потере сознания, вызывая истощение, усталость и мучительные боли в голове из-за сильной мигрени и болей, напоминающих удары ножом. Галлюцинации начинали смешиваться с реальностью: в углу камеры мерещились тени родных, слышались обрывки знакомых песен, которые тут же растворялись в крике следователя. Временные промежутки распадались. Пять минут могли ощущаться как час, а несколько часов – как одно мгновение. Разум, лишённый отдыха, превращался в хрупкий сосуд, трещащий по швам, готовый разбиться от любого давления.

Следственная группа не давала мне спать круглосуточно. Они работали в три смены,