1000 дней в одиночной камере - Марван Баргути

Они также говорили: «Некоторые лидеры администрации дали нам информацию о тебе, они избавились от тебя теперь, и ты умрёшь в тюрьме». Это был прямой удар по чувству братства, по доверию, которое является цементом любого движения сопротивления. Они хотели, чтобы я чувствовал себя не только пленником врага, но и жертвой своих.

Они добавляли, что «палестинцы – трусы, они посылают сыновей бедняков и обездоленных [на смерть], а их собственные сыновья сбегают». И с сарказмом добавляли: «Вам следует поучиться у израильских лидеров», и что такой-то из руководства – они называли имя – «стал миллионером, хотя раньше ничего не имел», и что «ворами являются те, кто руководит Палестиной», и что «власть Арафата должна закончиться, это власть террора и коррупции, и Ясир Арафат не верит в мир, он обманул Израиль, и придёт день, когда всё это закончится…» Всё это был яд, капля за каплей вводимый в сознание, смесь полуправд, откровенной лжи и циничных интерпретаций, призванных создать картину тотального безнадёжного разложения.

В израильской тюрьме.

Их попытки были яростной, злобной и коварной атакой, полной выражений политического разочарования, чтобы донести свою мысль, что жертва напрасна; что все эти страдания прошли даром, что человек остался один и в растерянности, и что ему следует искать своё личное спасение. Они предлагали мне сделку: откажись от своих убеждений, признай нашу правоту, стань «разумным», и боль прекратится. Они не понимали, что моё спасение было неотделимо от спасения моего народа. Что личное выживание ценой предательства было бы для меня худшей смертью – смертью души. Их слова разбивались о простую, как камень, истину: даже если всё, что они говорят, – правда, даже если нас предали, даже если мы одиноки, – наша правота от этого не становится менее правдой. Справедливая борьба не теряет своей ценности от чьего-либо предательства или слабости.

Пятое: опора на изъятые документы и бумаги. В начале следователи старались не показывать никаких бумаг, несмотря на то, что они были у них с момента штурма административного комплекса [Мухата], штаб-квартир служб безопасности, министерств и офисов организации ФАТХ в различных провинциях, включая штаб-квартиру Высшего руководящего комитета движения на Западном берегу в городе Рамалла, где находился мой постоянный офис. Они создавали атмосферу всеведения, намекая, что у них есть всё, и моё упорство – лишь комедия. Это был театр, где следователь играл роль всесильного бога, которому известны все мои тайны.

Однако спустя несколько дней следователи начали класть передо мной некоторые бумаги. Но это не были документы, имеющие какое-либо значение. Не оказалось, чтобы я написал или подписал какую-либо бумагу, которая могла бы стать «уликой» в руках израильской разведки. В основном это были открытые циркуляры, отчёты о социальной работе, расписания встреч, списки для распределения гуманитарной помощи – обычная бюрократическая рутина администрации, работающей в условиях оккупации. Они пытались создать видимость, что документы и бумаги, несмотря на создание Палестинской администрации и начало интифады, не находятся в безопасности и что израильтяне могут собрать файлы в любое время… Они тыкали пальцем в какие-то фамилии, даты, места, пытаясь выудить реакцию, надеясь, что я дрогну, увидев знакомый листок. Но моё спокойствие их раздражало.

Большинство бумаг, которые они нашли, были общими документами, соответствующими характеру моей работы и моей роли как политического и организационного деятеля. Они пытались использовать их как средство давления, чтобы создать у меня иллюзию, будто у них есть серьёзные секреты. «Вот, посмотри, – говорил один из них, тыча в строку, – мы знаем о встрече такого-то числа. Кто там был? Что обсуждали?». Но их вопросы выдавали полное непонимание сути нашей работы. Они искали заговоры и приказы, в то время как перед ними лежали документы о распределении муки и лекарств, о ремонте школ, о помощи семьям мучеников. Это была сама жизнь сопротивляющегося общества, его повседневный героизм, который они, со своим шпионским мышлением, не могли постичь. Но их тайна быстро раскрылась. За их напускной уверенностью скрывалась растерянность. Они собрали то, что было у них из бумаг, и ушли под мои насмешки над примитивностью их мышления. Я смеялся не над ними лично, а над всей их системой, которая, обладая гигантской военной и технологической мощью, оказалась интеллектуально беспомощной перед лицом простой народной правды. Их папки с документами были пусты. Настоящий архив нашей борьбы, наш секрет, хранился не в сейфах Мухаты, а в сердцах миллионов палестинцев, в памяти каждой оливы, в имени каждого шахида. И этот архив им было не под силу изъять.

Шестое: признания от активистов. Следователи на определённом этапе заговорили о признаниях, данных против меня некоторыми известными мне активистами, и назвали несколько имён. Затем они принесли некоторые из этих показаний и зачитали их мне, а на более позднем этапе открыли их, чтобы я прочитал сам, но я отказался. Я понимал их тактику: увидев знакомый почерк, прочитав вырванные под пытками фразы, человек мог дрогнуть, мог поверить в предательство, мог начать сомневаться в товарищах. Но я знал цену этим «признаниям». Я знал, что в застенках «аль-Маскобии» или в секретном центре № 1391 человека могут сломить до такой степени, что он подпишет что угодно, лишь бы прекратилась боль. Его воля, его память, сама его личность могли быть искажены до неузнаваемости под давлением системы, предназначенной именно для этого. Поэтому я не смотрел на бумаги. Я слушал голос следователя, зачитывающего текст, и слышал за его интонациями не слова моего товарища, а стон его искалеченной души, скрип ручки в ослабевших, закованных в наручники пальцах. Эти листы были не доказательствами, а трофеями пыток, и я отказывался придавать им какую-либо легитимность своим вниманием.

Посредством этого метода следователи настойчиво утверждали, что у них есть десятки признаний от десятков активистов, и считали, что это самое важное, что у них есть в руках, и этого достаточно для моего осуждения по логике их законов и их несправедливых судов. Они строили карточный домик из выбитых показаний, надеясь, что его тень будет казаться мне неприступной крепостью. «Все уже сказали, – твердили они. – Все указали на тебя. Ты остался один. Зачем упорствовать?». Они хотели, чтобы я почувствовал себя покинутым, чтобы солидарность движения рассыпалась в моих глазах в прах. Но их логика была логикой рабовладельцев: они