Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

А что скажет Томми, наш Волшебник?

«Кажется, тепло решительно пошло в рост».

Ну разве не прекрасно?

*

В Париже, хоть это и город любви, в рост, кажется, прежде всего решительно пошло отчаяние. В конце июня Клаус Манн узнает, что последняя его большая любовь, Ханс Аминофф, с которым он познакомился год назад, когда ездил в Финляндию, и который в последнее время то и дело навещал его во сне, обручился с женщиной. Даже «если я практически на него уже почти не надеялся, — пишет он в дневнике, — расставаться с последней надеждой ужасно тяжело».

Со всей беспристрастностью обозрев последнее полугодие своей любовной жизни, Клаус Манн 2 июля у себя в номере отеля Jacob подводит неутешительные итоги: «После отъезда из Мюнхена, если у меня и бывала любовь, то только платная — мне приходилось ее покупать. В двух-трех случаях, когда я надеялся на иное развитие событий, у меня ничего не вышло. Сколько-нибудь подробно вникать и осмысливать любой из этих случаев в отдельности у меня нет сил».

Придавив в пепельнице сигарету — и наскоро прикинув, действительно ли с ним всё так скверно обстоит, — Клаус решительно дописывает: «Так оно и есть». Заключительная точка чуть не прорвала бумагу.

В те же дни, блуждая и колеся вместе с Эрикой по раскаленному летним зноем Парижу, он с особой силой ощущает свою с ней слитность. Но, разумеется, ее подруга Тереза всегда при ней и ясно дает ему понять, что кроме сестринской любви в жизни Эрики есть место и другим сильным чувствам. «Много размышлял о том, сколь нелепо и горько, что я сейчас один, когда я так готов был бы… В связи с Э. Но у нее есть Тереза».

А затем: «Единственное, чего я страшусь, — умереть при жизни Эрики, ибо вид ее отчаяния превратил бы последние мои секунды в сплошную муку».

Когда читаешь эти милосердные во всём своем жестокосердии строки, больше всего хочется Клауса Манна просто порывисто обнять. *

1 июля Томас Манн пишет из Санари Иде Херц, своей библиотекарше, и просит ее еще раз прокатиться из Нюрнберга в Мюнхен, чтобы забрать на Пошингерштрассе кое-какие книги, ибо «кое-что из того, что еще там осталось и мне дорого, не дает мне покоя, и пока там жильцы, мне не хотелось бы всё это там оставлять».

Кроме писем Ницше в полукожаном переплете и факсимиле партитуры «Тристана» Томас Манн изъявляет и особое пожелание, а именно: «альбомы по греческому искусству», они должны стоять «справа наверху, на (бывшей) ленбахской полке». И в первую очередь двухтомное издание «Красивый человек». Еще в Мюнхене, собирая материалы для романа об Иосифе, Томас Манн на девятой странице альбома подчеркнул строчки в описании рельефа, где говорится о «стройных, упругих, легко одетых египтянах», чьи «тела так и дышат жизнью».

И что совсем интересно: именно этот альбом со всеми его 226 репродукциями, который сейчас якобы стоит наверху справа на ленбахской полке, — то бишь труд Генриха Булле «Красивый человек в древности. История идеального тела в Египте, на Востоке и в Греции», — 11 февраля лежал в гостиной на Пошингерштрассе. И именно этот альбом со всеми его красотами мужского тела листал Клаус Манн, слушая вместе с Эрикой торжествующие речи нацистов, транслируемые из дворца спорта, — листал, «лишь бы всё это выдержать». Тогда же Клаус записал: «Несколько поразительных юношеских лиц среди греков; наивная грусть, скорбное томление тела». И вот теперь именно по тем же картинкам затосковал Томас Манн у себя в тенистом кабинете в Санари-сюр-Мер.

*

Однако: мимоходом, на скорую руку, забрать несколько книг из библиотеки на Пошингерштрассе теперь совсем не так просто. Ибо с 1 июля на вилле семейства Манн уже поселилась непонятная Генриетта Тейлор с четырьмя дочерьми четырех, двенадцати, семнадцати и восемнадцати лет от роду; муж этой дамы якобы занят в Германии какими-то важными делами. Все члены семейства Манн содрогаются от легкого ужаса при мысли, что не просто совершенно посторонние люди, но, хуже того, какие-то нахальные американские девчонки хозяйничают и куролесят в их комнатах, им страшно за мебель, за фарфор, в конце концов, за «самый дух дома».

Хедвиг Прингсхайм сообщает дочери Кате в Санари: «Недавно позвонила Кюрцхен, сообщила, что ваше страшненькое Сердечко хочет приехать, остановиться на несколько дней у вас, что-то отобрать в библиотеке».

Но теперь всё это, очевидно, не получится. «Остановиться, разумеется, исключено, ведь там теперь живут Тейлоры». Причем в наибольшей мере, судя по всему, это относится к Иде Херц, которую Хедвиг Прингсхайм называет здесь «страшненьким Сердечком». Кстати, бедняжку «Кюрцхен» бабушка, в свою очередь, иногда не прочь назвать «гусынькой», потому что в рассказе «Непорядки и раннее горе» эту служанку и няньку их детей Томас Манн, от души забавляясь, описал вполне безжалостно: «В белом переднике, с жирно напомаженными волосами, глазами гусыни и лицом, несокрушимое достоинство которого говорило о столь же несокрушимой ограниченности»[70].

Как бы там ни было, Мари Курц, последняя остающаяся в доме на Пошингерштрассе прислуга семейства Манн, с несокрушимым достоинством служит теперь новым жильцам, американской семье Тейлор. А что семейству Манн по этой причине теперь ни к чему в собственном доме нет доступа, и что, к примеру, госпоже Херц никак нельзя заявляться сюда когда вздумается и, платонически воздыхая, перебирать книги в библиотеке, — всего этого пребывающая за границей хозяйка дома Катя Манн осознавать решительно не желает. Она всё еще порывается спасти драгоценное семейное добро — костяной фарфор, серебро, пластинки, граммофон, и да, книги своего Томми, — и совершенно не способна принимать во внимание интересы каких-то там неведомо откуда взявшихся жильцов, которых она даже знать не знает. На что ее мать, в свою очередь, реагирует уже достаточно нервно: «Милочка, детка, твои выкрутасы с Поши я, честно говоря, не вполне понимаю. Если бы ты в свое время дала мне телеграмму: „Нет, не пойдет“ — я бы вполне тебя поняла и одобрила. Но теперь дело сделано, сдано значит сдано, и ты просто права не имеешь продолжать там распоряжаться».

*

Нет, в июле 1933-го распоряжаться чем-либо в Германском рейхе могут только национал-социалисты. Для тестя и тещи Томаса Манна это будет мучительный месяц. Альфред Прингсхайм, вышедший на пенсию профессор математики в Мюнхенском университете, в соответствии с «Первым распоряжением о проведении в жизнь Закона о восстановлении профессиональной гражданской службы» 13 июля обязан заполнить анкету. А в этой бюрократической каракатице сокрыт злокозненный параграф номер три, которому суждено войти в историю как «Свидетельство об арийском происхождении». Там вполне конкретно разъясняется: «Неарийцем считается тот, кто происходит от неарийских, в особенности от еврейских родителей или родителей родителей. Достаточно, если один из родителей или родителей родителей не является арийцем. Это действительно в особенности в том случае, если один из родителей или родителей родителей исповедует иудейскую религию».

Альфред Прингсхайм напишет: «По рождению еврей, воспитан и остаюсь вне конфессии» — и по наивности полагает, будто ему это как-то поможет. Однако баварское министерство образования и культуры уже 18 июля сообщает сенату университета, что «проф. др. Альфред Прингсхайм» является «лицом безусловно неарийского происхождения», в связи с чем выплата ему дополнительно к пенсии страхового вознаграждения незамедлительно прекращена.

А ведь вдобавок к этой беде на неарийца Прингсхайма наваливается и другая: ему предстоит расстаться со своим дворцом, в котором как-никак сорок лет прожито. И за эти хоромы он получит смехотворные семьсот тысяч рейхсмарок компенсации — мизерную долю реальной стоимости. Но ничего не поделаешь — уже в октябре должны начаться работы по сносу здания, на месте которого построят новый партийный центр. Альфреда это удручает ничуть не меньше, чем интенсивная раскопка властями его еврейских корней. Чтобы отвлечь его от мрачных мыслей, супруга иногда просто гонит его из дома: «Картишки — лучшее лекарство».

Вообще практичность Хедвиг Прингсхайм достойна восхищения. После уведомления о предстоящей экспроприации она немедля пускается на поиски нового жилища — и даже находит «вполне миленькую, удовлетворительную» квартиру, пусть и жилой площадью всего в 250 квадратных метров вместо нынешних полутора тысяч. Так что уже