Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
Однако для самого ценного из богатств Альфреда в квартире, к сожалению, места не найдется — это его легендарное собрание майолик, в насмешку именуемое в семье «коллекцией горшочков», пользующееся, однако, среди знатоков и специалистов всеобщим восхищением и международной славой. Злосчастным летом тридцать третьего даже сам итальянский кронпринц Умберто II вместе с супругой Марией Жозе удостоил коллекцию специальным посещением — Альфред лично провел гостей по всему дворцу, делая вид, будто всё как всегда. Но едва закрылись двери за итальянскими престолонаследниками, как Альфред принимается тщательно паковать миски, чаши и горшочки в бессчетное множество картонок и ящиков.
В 1924 году все экспонаты его коллекции были увековечены в роскошном альбоме, ставшее хрестоматийным издание так и называется: «Коллекция майолик Альфреда Прингсхайма». Триста цветных иллюстраций для альбома принадлежат кисти художницы Анетты фон Эккардт, родившейся в 1871 году, в молодости она была подругой живописца Франца Марка, но затем, в процессе ежедневного срисовывания майолик настолько сблизилась с их владельцем, что после публикации альбома стала новой послеполуденной подругой Альфреда Прингсхайма. Поскольку же она вдобавок ко всему еще и реставратор, то после срисовывания экспонатов она приступила к устранению мелких сколов и прочих дефектов бесчисленных мисочек и горшочков. А уж потом как-то незаметно переключилась и на самого Альфреда, в силу естественных возрастных причин тоже нуждающегося в некоторой реставрации. Да, бедной Хедвиг приходится безропотно терпеть, что ее Офай даже в эти невеселые июльские дни каждый день после обеда отправляется на прогулку к «госпоже реставратору», как ее из соображений деликатности принято называть в семье.
*
Наконец-то на Эрику снисходит озарение из родной отчизны: за 62 рейхсмарки бабушка приобретает в Мюнхене вожделенную новехонькую заднюю фару для внучкиного «форда» и, засунув оную в чемодан родственнику, отправляет вместе с ним в Цюрих, куда Эрика уже снова успела перебраться из Парижа. Там она, в основном посредством переписки, развивает бешеную деятельность, чтобы самое позднее в сентябре возобновить представления ее мюнхенского кабаре «Перечная мельница», теперь уже на нейтральной швейцарской почве. В конце июля, однако, уже с новой фарой, она должна снова отправиться в Санари. Матери пятьдесят исполняется! А что обещано — то обещано.
*
Как-то раз, в один из раскаленных дней санарийского лета, когда время, кажется, остановилось и обессиленная стрелка часов с превеликим трудом доползает до двенадцати, когда, стоит выйти за порог, у тебя дыхание перехватывает от ударяющей в лицо волны зноя, — словом, в один из таких вот расплавленных дней на вилле La Tranquille Катя и Моника после обеда, окончательно сомлев, всё еще сидят за столом, перед каждой маленькая кофейная чашка, давно уже пустая, но обе они, размышляя о чем-то своем, всё же пытаются добыть из чашек последнюю коричневую каплю, с коей целью, поднеся чашку ко рту, даже усиленно запрокидывают голову, но всё тщетно. Они разочарованно ставят чашки обратно на стол. Биби и Меди уже ушли с Голо в сад заниматься, отец отправился отдыхать, служанка звякает на кухне грязной посудой.
Поставив чашку на стол, Катя смотрит на Монику. Смотрит ей прямо в глаза, потом говорит:
— Всё-таки ты для меня загадка, дорогая.
Она произносит это спокойно, и непонятно, чего больше в ее словах — удивления или горечи… Ее неприязнь к собственной дочери пока еще всё-таки прикрыта вежливостью. А Моника, рассеянно глядя на слегка привядшую уже цветочную композицию в середине стола, возможно, думает: «Да, я и сама для себя загадка».
Обе поднимаются, каждая для себя решив и на сегодня оставить загадку без ответа, придвигают стулья к столу и тихо расходятся по комнатам.
«Надо жестче быть, — говорит себе Моника, — не то пропадешь».
*
Голо, в отличие от младших сестер и брата, не живет на вилле La Tranquille, он обосновался парой улочек дальше, в пансионе La Ménandière. Для него это тяжелое, странное время, он одинок и несчастлив. Однако после того, как он в Германии провернул монетарные акции по спасению части отцовских денег, отец стал относиться к нему чуть более уважительно и даже частенько позволяет ему вывозить себя на маленьком «пежо», который семья приобрела за тринадцать тысяч франков, по поселку или в гости к Шикеле или Майер-Грефе. Хоть Голо и знает, что главная причина тут в другом: Катя очень плохо водит, и когда она за рулем, отец всерьез побаивается за свою драгоценную жизнь (а заодно и нешуточных расходов на починку разбитой машины).
А иногда Волшебник даже просит сопроводить себя в ежевечерней прогулке. Однажды, 2 июля, при сказочном закатном освещении, они вместе с Генрихом и отцом идут вниз, к прибрежным скалам, но дяде вдруг срочно понадобилось вернуться к своей Нелли, и Голо внезапно, совсем того не желая, во время прогулки снова остался «со стариком» наедине. При таких оказиях он, к сожалению, чувствует себя совершенно беззащитным. Вот и выходит, что прогулки в вечерних сумерках по большей части проходят очень тихо, почти безмолвно. Рядом с отцом у Голо просто перехватывает горло, до того глубоко засели в нем страх и робость.
И даже то, что он, оказывается, тоже предрасположен к писательству, а именно — на исторические темы, — даже это, как признается он позже, «я сам от себя долго скрывал». А уж от Волшебника тем паче. Нет, с таким сверхродителем куда уж ему тягаться, да и бойкого пера старших брата и сестры у него тоже нет, как нет и их упорства и решительности.
И тем не менее именно этим летом в Санари, в тенистой, по счастью, комнатенке пансиона (пусть даже без водопровода) Голо попробует начать. Он читает Эрнста Юнгера, видя в нем опасного представителя нынешней, «новой» Германии — представителя, «которым он был, но в то же время и не был и быть не желал». Вот о нем он и пишет. Сперва просто в дневнике, но затем, ободренный братом Клаусом, пытается сформулировать свои мысли в статье. Что дается ему крайне тяжело, он никогда еще ни статей, ни эссе не писал, да и в прошлом году Карл Ясперс, его научный руководитель, посчитал его докторскую диссертацию затянутой и концептуально нечеткой. Да, Голо то и дело снедают сомнения, вправду ли его мысли кому-то могут быть интересны. А когда его меланхолия и неуверенность перерастают в депрессию, он вообще с трудом заставляет себя из комнаты выйти и благодарит судьбу, что хотя бы расписание занятий с Меди и Биби вынуждает его прервать затворничество. Замкнуться в себе, упиваться пессимизмом — вечный, самый притягательный его соблазн, которому изо всех сил надо сопротивляться, а коли так, он быстро собирает самое необходимое для занятий и отправляется на виллу, в глубине души сам для себя делая хорошую мину при плохой игре. Не забывает и плавки в портфель сунуть, в надежде, что после уроков младшие уговорят его вместе с ними пойти на пляж и не будут подшучивать над его белесым телом и кривыми ногами. Но и в их глазах — он же видит — он пользуется всё бо́льшим авторитетом, они охотно вникают вместе с ним в загадки шиллеровского «Валленштейна» и в азы греческой грамматики.
С небольшим портфелем, поднимаясь вверх по холму Коллин, под пальмами, мимо всех этих цветущих кустов и дерев, Голо спешит на семейную виллу — скоро начнутся занятия. Да, он вполне способен оценить эту райскую жизнь — тепло, чистейший воздух, синеву моря. Но, пожалуй, именно в такие жаркие полуденные часы его снова и снова охватывает тоска по родине — и мысленно он возвращается туда, в Мюнхен, в Верхнюю Баварию, в Гёттинген, в Гейдельберг. «Я урожден провинциалом», — чувствует он, и даже французского языка дичится, хоть и знает, что надо бы его учить, чтобы в новой, чужой стране хоть как-то встать на ноги в профессиональном отношении. Да только кому нужен во Франции начинающий учитель истории, к тому же из пришлых немцев? «Без Германии я себя не мыслю, я вообще не понимаю, как дальше жить», — в полной растерянности говорит он себе и порой понимает отца куда лучше, чем кто-либо из его сестер и братьев.
Вот почему внизу, в гавани, за мраморным столиком кафе La Marine, он снова и снова жадно впивается в немецкие газеты, в смутной надежде, что тамошний режим начнет клониться к краху.