Незримый фронт - В. И. Савостьянов

В начале декабря наступили суровые, необычные для этих мест морозы. Как-то в барак вошел переводчик Вилли и огласил приказ коменданта лагеря: «За плохое построение и нечеткое выполнение гимнастических упражнений весь «русский лагерь» неделю держать во дворе по восемь часов в военном строю. Больным лежать на левом фланге».

Замерло сердце. Как же выдержать неделю на сильном морозе в летней гимнастерке, тонких, заплатанных штанах и деревянных, надетых на босу ногу «голландках»? Это же верная смерть.

Вилли учел ситуацию и решил еще раз «нажать» на нас:

— Не будьте дураками, записывайтесь в «службу порядка», а на морозе пусть стоят фантазеры, которые думают, что возвратятся в Россию. Ну, называйте номера и считайте, что жизнь у вас в кармане!

— Триста тысяч сто пятнадцать! — мрачно пошутил кто-то в толпе, заведомо зная, что таких номеров не существует.

Вилли, сверкнув глазами, ушел ни с чем. Вилем рявкнул:

— Выходить всем!

Двадцатиградусный мороз быстро сковал тело, руки, ноги. Всякий, кто смел постучать об асфальт «голландками» или пошевелить руками, чтобы согреться, подвергался наказанию.

Время этих адских стоянок тянулось невыносимо медленно. Люди скрипели зубами, сжимали кулаки, но выхода не было. Лишь только когда Черный ворон, а за ним и Вилем, не выдержав мороза, уходили греться, мы становились плотной кучей, растирали спины, руки и ноги, на все лады кляня Гитлера. Хуже всех приходилось больным, которые лежали на левом фланге. Некоторые, когда нас загоняли в бараки, так и оставались лежать, чтобы затем очутиться в мертвецкой.

Нас уводили — и во дворе появлялись угрюмые французские заключенные из команды крематория. Приносили на плечах большие черные гробы, и в них гулко, как дрова, бросали замерзшие трупы.

Штрафная неделя унесла только из нашего барака около 150 человек. Французские тотенгреберы (могильщики) все чаще и чаще покачивали головами, тайком подсовывая кому-нибудь из русских заключенных сигарету или кусочек хлеба.

Но вот зверская неделя кончилась, мы повеселели, но радость наша была преждевременной. Вилли снова принес в барак распоряжение лагерфюрера: «За плохое поведение в строю продлить стоянки на дворе на неопределенный срок, впредь до наведения дисциплины».

Сознательное уничтожение советских военнопленных продолжалось. Люди гибли не только во дворе, но и в холодной кладовой, куда их затаскивали, приняв за трупы.

Однажды, проходя мимо кладовой, мы услышали слабенький голос: «Братцы… Помогите…» Мишка-казак, старший уборщик нашего барака, открыл кладовую и вытащил из-под груды закостеневших тел полуживого худенького паренька Воробьева. К счастью, в этот момент в барак привезли горячую «каву» — Воробьев отогрелся и остался жить.

«Закалка» на трескучем морозе продолжалась еще много дней, но вот в одну из «стоянок» Николай Петухов передал распоряжение Вилли: «В бараке замерзли трубы, водопровод и канализация не работают. Приказано набить битком вашими телами все коридоры, уборную и умывальню. Может быть, трубы и отогреются».

С безумной радостью мы покинули опостылевший двор и ринулись в барак. В уборной, сбившись в кучу, толкали друг друга, чтобы согреться, вспоминали прошлое, рассуждали о будущем. Кто-то тихо начал:

Мы стали подпевать. Сначала в четверть голоса, потом громче. Песня вырвалась в коридор. Она воодушевляла забитых горем людей, отвлекала от мыслей о проклятой участи. Но вот песня кончилась — и лица пленников расцвели улыбками. Кто-то затянул: «Из-за острова на стрежень…» И новая песня была подхвачена хором изможденных людей.

Этот первый подпольный, концерт, оставивший у всех неизгладимое впечатление, сплотил нас перед лицом смерти.

Черный ворон и его подручный Вилли придумывали все более изощренные издевательства.

Нередко они устраивали проверку номерков, которые узники обязаны были носить на шее. Каждый потерявший номер, а потерять его в кромешной тесноте барака было нетрудно, подвергался порке: 25 ударов по ягодицам, а кто стонал, тот получал еще.

Во время обыска в кармане у одного из пленных была обнаружена чудом сохранившаяся советская 30-рублевая купюра. Ее разорвали в клочки, несчастного заставили их проглотить. Зимой в неотапливаемых бараках заключенным приказывали мыться под холодным душем. Черный ворон подходил в это время к узникам сзади и рисовал гвоздем кровавый крест на спине — палач развлекался. За курение в бараке пленников подвешивали к перекладине вниз головой.

По приказанию Черного ворона и Вилема спящим вставляли между пальцев ног свернутую трубочку из бумаги и поджигали. Лечебной помощи после такого развлечения не оказывали. Делать это врачу нашего маленького лазарета было запрещено. Люди становились калеками, но сделать ничего не могли.

Иногда Черный ворон выливал часть лагерной баланды из бака и приказывал русским военнопленным вылизывать пол языком. Или врывался в столовую, где сидевшие на полу узники хлебали тощую похлебку, и приказывал начать упражнения: «Ложись — вставай, ложись — вставай!» И так до тех пор, пока из алюминиевой миски не выльется все содержимое.

Шуберту было в 1941 году всего 24 года, в сентябре и октябре он убил собственноручно 636 человек. Это было во время страшной трагедии, когда фашистские изверги уничтожили 18 000 советских пленных.

«Потешался» над узниками лагеря военнопленных не один Шуберт. По приказанию свыше из русских была создана подопытная команда. Десятки людей освобождались от всяких работ. Каждому сажали на кожу 50 вшей и накрывали липким розовым пластырем. Люди в течение месяца должны были терпеть их укусы и кормить собственной кровью. Раскормленных паразитов эсэсовцы тщательно собирали в баночки и уносили в центральный лазарет для «медицинских» экспериментов. Зуд от укусов не давал покоя ни днем ни ночью, и двое из заключенных, не выдержав пыток и бессонницы, сошли с ума.

В 1942 году из нашего лагеря увели куда-то 10 человек. Четверо из них возвратились: трое на носилках и только один — Иван из Орловской области — доплелся кое-как сам. Оказалось, всем десятерым выдали противогазы и целый день держали в газовой камере. Через несколько часов шестеро уже не подавали признаков жизни, трое мучились в судорогах, а через неделю по возвращении в барак умерли. Выдержал пытку один Иван-орловец.

Много ужасного рассказал он нам. Из камеры, соседней с той, где они содержались, доносились голоса советских людей:

— Не буду, не буду глотать, делайте со мной что хотите!

Раздавался выстрел, и крики прекращались. Одному из «подопытных» офицер-эсэсовец в знак «поощрения» дал кусок хлеба, намазанный медом. Голодный, возвращаясь в лагерь, съел его, стал корчиться от болей в желудке и через два часа умер. Лицо у него раздулось и стало темно-синим.