Незримый фронт - В. И. Савостьянов
— Хотите, чтобы другие посмеялись над Вашим доходягой? — иронически улыбнулся староста. Хорошо, я устрою это!
В одно из воскресений польские заключенные спели свои песни и собрались расходиться по своим нарам. Но староста задержал их и с недоброй улыбкой сказал:
— Э-ге! Разве это песни? Вот один русский хочет вас всех переплюнуть и показать, как нужно петь. Хотите послушать?
И он вытолкнул Кулева на середину комнаты.
Хилый, изможденный, в чем только душа держалась, Кулев приободрился, глаза у него загорелись, и он запел — сперва тихо, потом громче, еще громче…
«Эй, ухнем» — гремело в столовой. А людей все прибывало и прибывало. Они вливались в помещение, да так и замирали, услышав голос певца.
Когда Кулев кончил, раздались дружные аплодисменты.
— Вот тебе и «доходяга», — послышались одобрительные возгласы.
Этот вечер сделал Кулева знаменитостью. Он доказал, как велика сила духа у советского человека. С тех пор нашего певца стали приглашать на концерты и в другие бараки. Это способствовало сближению советских и иностранных заключенных.
В конце 1943 года над лагерем все чаще стали пролетать самолеты союзной авиации, но лагерь не бомбили. Они спешили к военным объектам Берлина и Ораниенбурга, сбрасывали на них бомбы громадной силы и мины замедленного действия.
Нацисты сами не обезвреживали неразорвавшиеся бомбы и мины. Для этого у них были сотни тысяч хефтлингов, томившихся в лагерях, множество команд смертников. Была создана такая команда и в Заксенхаузене. Как правило, в нее включали русских, украинцев и поляков. Такова была людоедская политика первоочередного уничтожения славянских народов.
В эту ужасную команду был зачислен мой знакомый молодой поляк Вицек. Каким-то чудом ему удавалось избегать гибели, обезвреживая бомбы. Но вот однажды он вернулся в барак весь промокший, у него поднялась температура. И все же фашистский врач не дал ему освобождения. К утру температура повысилась. У Вицека был озноб. Несмотря на наши уговоры, он так и не обратился снова к врачу. Уходя на работу, сказал:
— Я знаю, что мне надо делать…
В лагерь Вицек не вернулся. Под его подушкой мы нашли записку. В ней говорилось: «Сегодня я подорву одно из эсэсовских зданий. Это будет моей местью за милую Варшаву, за дорогих мне отца и мать».
Дефицитный пресс
В конце января 1944 года Карл Шваб, пользуясь отсутствием конвоиров, шепнул мне:
— В соседнем бараке оборудуют новую мастерскую для изготовления фаустпатронов. Мы постараемся послать туда своих людей. Пусть и ваши кого-нибудь пошлют.
Я сообщил об этом Фищукову, а он, как я потом узнал, поставил в известность генерала Ткаченко. Мы получили задание наблюдать за новой мастерской, узнавать, какое в ней устанавливается оборудование.
Одновременно в наш цех поступил заказ на изготовление оснастки и штампов для новой мастерской. Мы должны были задержать выполнение заказа.
Карл Шваб, Отто Гопман и Кнут Иоргенд сообщили, что все чехи, немцы и норвежцы понимают положение и постараются почаще портить инструменты, подольше точить резцы, снижать скорости у станков. Но и это было не все.
Карл Шваб больше чем когда-нибудь придирался к ошибкам в чертежах, возвращал их для доработки, старался запутать заявки на материалы, что и создавало вынужденный простой. Все это дало свои результаты, и выполнение заказа было задержано на три месяца.
В июле 1944 года в новой мастерской был пущен стотонный пресс. От его работы зависела загрузка всех остальных станков мастерской. Мы задались целью вывести этот пресс из строя. Но как это сделать? Решили вовлечь в группу воронежского парня летчика лейтенанта Сергея, обучавшегося работе на прессе.
Мы разузнали, что Сергей был сбит в воздухе под Курском. Потом, контуженный, работал в шахте, бежал оттуда, но был пойман и отправлен в концлагерь.
Выбрав удобный момент, Фищуков завел с Сергеем разговор, намекнул на то, что пресс следовало бы вывести из строя.
— Можешь молиться за его упокой, — неожиданно сказал Сергей. — Не пройдет и трех суток, как с прессом будет покончено.
— Как же ты это сделаешь? — спросил Фищуков.
— Сам не знаю. Но пресс остановлю.
— Только не горячись, Сергей. Твоя жизнь будет еще нужна!
Стали думать. Ведь уличенные в диверсии подвергались смертной казни. Кто-то сказал, что стоит положить между матрицей и штампом не один, а два листа железа — и пресс выйдет из строя. Но на это нужно было согласие мастера-эсэсовца.
Освоив профессию, Сергей посоветовал эсэсовцу закладывать в пресс сразу две заготовки вместо одной. Но немец сперва побоялся.
— Рискованно. Пресс — слишком дефицитная вещь!
И все же он на всякий случай решил посоветоваться с Карлом Швабом.
— Во всяком оборудовании есть резерв мощности, — ответил Карл. — Если удастся удвоить производительность пресса, вас наверняка переведут в старшие мастера. Замечательная идея!
Тогда нацист разрешил Сергею попробовать. Как мы и ожидали, пресс не выдержал испытания: лопнула верхняя крышка подшипника, и он надолго вышел из строя. Неудачник мастер схватился за голову, выбежал из цеха и больше мы его не видели.
Что касается Сергея, то он отделался зверской поркой.
В конце 1944 года мы получили от Фищукова задание, которое нас чрезвычайно взволновало. Нам поручалось создать из советских заключенных звено для обезоруживания эсэсовцев в нашей мастерской и в соседней, где работал Сергей. Это же звено должно было захватить оружие в близлежащих бараках военного городка.
— Так это же восстание! — воскликнул я.
— А ты что думал — девичий хоровод? — усмехнулся Фищуков.
— Когда же оно начнется? Есть какой-нибудь план?
— Это мне неизвестно, — ответил Владимир. — Знаю только, что подходит время, которое решит: свобода или смерть.
За полтора — два месяца Полякову, Гамаюну, Иванченко, Завьялову и мне удалось с помощью Сергея создать надежную боевую группу из сорока человек. Мы разработали план нападения на конвоиров: их было двенадцать на два цеха. Дежуря вне цехов, они любили заходить погреться в закрытые помещения, особенно в обеденный перерыв, то есть в час, наиболее удобный для неожиданного нападения. Каждый из нас запасся для этого случая отверткой или кинжалом, сделанным из напильника. Кое-кто спрятал под станками увесистые болванки и ломики.
В начале 1945 года заключенных все больше и больше стала охватывать тревога. Нас потрясли известия о зверских расправах, совершенных берлинской комиссией гестапо в 58-м блоке. Узнали мы и о высылке на уничтожение в Маутхаузен крупной партии