Незримый фронт - В. И. Савостьянов
И все же сквозь кошмар отчаяния пробивалась надежда. Ее несла нам Советская Армия, с боями приближавшаяся к Берлину, а значит, и к нашему лагерю. Но вместе с надеждой ползли мрачные предположения: немцы либо разбомбят лагерь до прихода советских войск, либо уничтожат советских узников. Распространились панические настроения. Борис Мещеряков передал нам через Фищукова указание подпольного центра разъяснять заключенным вред паники в такой напряженной обстановке. В результате разъяснительной работы некоторые наши узники, уже раздобывшие для маскировки нашивки, которые выдавались в лагере французам, болгарам, бельгийцам, побросали их, решив до конца оставаться советскими людьми.
На Родину!
Наша армия готовилась к штурму Берлина, а в лагере все шло своим чередом. Пленники уходили на работу и возвращались, взволнованные всякими известиями, робкими надеждами и самыми противоречивыми слухами.
В середине апреля прошел слух, что нас будут эвакуировать на запад. Миша Гильман, я, Володя Фищуков и его друг, врач лазарета Николай Николаевич Варначев, решили держаться вместе на случай любой неожиданности.
Эвакуация началась 21 апреля 1945 года.
…Утром 1 мая 1945 года мы проснулись на привале в лесу. Накрапывал дождь. Безумно хотелось есть. Миша Гильман решил сварить суп из крапивы и отправился к речке за водой. Вдруг, слышим, бежит обратно. Мы вскочили. Уж не случилось ли что-нибудь?
— Ребята! — Миша от волнения заикался. — Охраны… нигде… нет… Это не провокация?
Это вполне могло быть провокацией, и мы решили в течение нескольких часов не покидать места привала, чтобы нас не пристрелили «за попытку к бегству».
В конце концов мы сделали глубокую разведку и убедились в том, что конвоиров действительно нигде нет.
Несказанная радость охватила нас: неужели свобода?
Закадычные друзья — Володя Фищуков, Миша Гильман, Николай Николаевич Варначев, Алексей Дмитриевич Кулев и я — крепко расцеловались, поздравили друг друга с освобождением и двинулись по проселочной дороге на восток*. По пути к нам присоединился Борис Мещеряков со своими товарищами.
Вскоре нам повстречался немец в военной форме с повязкой Красного Креста. Увидев, что он был без оружия, мы подошли и спросили:
— Что делается в Берлине?
— Берлин — капут, война — капут, Гитлер — капут. Аллес — капут! — ответил он.
Нам было не до мести, мы отпустили его и пошли в направлении деревушек, видневшихся впереди. Крестьянин по первому же требованию вынес нам ведро картофеля и буханку хлеба. Лицо его было испуганно, — видимо, ждал расправы.
Утолив голод, мы двинулись дальше, вышли на шоссе. Оно было запружено брошенными автомашинами. В некоторых оказались запасы продуктов. Мы сделали привал у какого-то озера и впервые за долгое время сытно поели. Беспокоясь за нас, Варначев требовал, чтобы мы не увлекались едой и тщательно прожевывали пищу. Несмотря на боли в желудке и стрельбу где-то вдали, решили двигаться дальше.
Фищуков, Мещеряков и трое его товарищей вызвались разведать дорогу. Они долго не возвращались. Но вот прибежал Борис Мещеряков с простреленной рукой. Он сообщил страшную новость: их пятерка наткнулась в лесу на эсэсовцев, те открыли стрельбу из кустов. Первым был скошен пулей Володя Фищуков, потом друзья Мещерякова. Мы поникли от горя. Ведь надо же было погибнуть в такую минуту…
Пошли к месту гибели товарищей. Володю узнали только по лагерному номеру: его лицо было изуродовано проехавшей автомашиной. Неподалеку лежали трупы остальных.
Палками и руками мы выкопали неглубокую могилу и схоронили своих друзей. Мы стояли суровые, молчаливые, с высохшими от горя глазами. И только в сердце клокотала ненависть к извергам фашистам.
У первого же полуразбитого населенного пункта мы увидели советского солдата с красной звездочкой на пилотке. Радостно забилось сердце: наш освободитель!
Нас опросили, привели в порядок, накормили солдатским обедом. Ах, какой чудесный аромат источал этот первый после долгих лет русский борщ! Это был аромат Родины!
☆
М. П. Дрождинов
МЫ ВЫСТОЯЛИ
«Лагерь в лагере»
Удар в плечо заставил раскрыть глаза. Немецкий солдат, нагнувшись, с удивлением рассматривал два новеньких кубика на петлицах моей гимнастерки. Потом он что-то сказал другому солдату… Меня, полузасыпанного землей, заставили встать и, оглушенного, куда-то повели…
Все это произошло 26 июля 1941 года после боя под Минском, в изуродованном бомбежкой лесу. До сих пор помню дорогу среди подбитых танков и трупов людей и ужасную мысль о том, что я контужен, беспомощен и — в плену у врага!
В этот же день три тысячи пленных пригнали на железнодорожную станцию Дзержинск и набили в вагоны для скота. Мы задыхались, кричали, просили пить, конвоиры даже не откликались. Лишь изредка крышу прошивала очередь из автомата, несколько человек беспомощно опускались на пол, в вагоне становилось немного свободней…
Брест. Здесь нас выгрузили и в знойный августовский день погнали на запад. Мы шли сорок километров, голодные, страдая от жажды, устилая путь трупами товарищей.
Нашей первой тюрьмой стал полевой лагерь № 307, обнесенный двойным рядом колючей проволоки. Он был разбит на равные квадраты-клетки. В каждую из них запихнули по две — три тысячи пленных. Болезни и пули полицаев ежедневно обрывали сотни жизней.
— Нечего ждать, Михаил, — сказал мне однажды лейтенант Яшкин. — Пока мы недалеко от границы, надо уходить. Клетка наша, к счастью, крайняя…
Мы решили увести с собой побольше людей и стали подыскивать кандидатов в «роту попутного ветра». Желающих бежать нашлось много, и побег был назначен в ночь на воскресенье 17 августа.
Но фашисты каким-то образом проведали о нашем замысле, и к нам в клетку неожиданно пришли комендант лагеря и переводчик.
— Ахтунг! — закричал переводчик. — Лагерфюрер приказал ночью с земли не вставать, к ограде не приближаться. Иначе расстрел за попытку к бегству.
Днем из нашей клетки отобрали восемнадцать человек, среди которых были Яшкин, Перегудов и я. Привели к кухне и, как зачинщиков, измолотили палками до потери сознания.
Через два месяца — 25 октября 1941 года — нас выпустили из карцера, включили в общий эшелон и доставили в концентрационный лагерь.
Полустанок в дачной местности Заксенхаузен запомнился мне надолго: возле него нас продержали под дождем, на пронизывающем ветру всю ночь, до восхода солнца. Помню эсэсовцев — злых, как собаки, и собак — злых, как эсэсовцы. Ни те ни другие не давали нам покоя.
Но вот ночь мучений миновала. Утро мы встретили за высокой