Карлос навсегда. Жизнь революционера - Игорь Владимирович Молотов

Ильич привык жить в комфорте. Сам он замечал, что привык жить как в последний день: «Если ты революционер, то твоя жизнь может оборваться в любую минуту. Поэтому я люблю когда есть хорошая выпивка, вкусная еда и дорогие сигары. Нет ничего плохого в мягкой постели или танцах. Или может быть кому то станет плохо оттого, что я люблю играть в карточные игры? Не смешите меня»

Кстати другой революционер, мой близкий товарищ Эдуард Лимонов имеет точно такие же представления о так называемой революционной аскезе (Книга Мертвых 2): «Я не родился с одной темой в голове. Я родился сложным. Мне близок и «острый галльский смысл» и «сумрачный германский гений». Мне близки и тюрьма, и ресторан. И ложе любви. В последние годы в Интернете всякие недочеловеки высказывают свое тусклое непонимание, почему я – человек протеста, «революционер», как они меня называют, появляюсь на «гламурных», как они такие вечера называют, сборищах. По простой причине, оунтерменши, что, помимо войны и разрушенных городов, я люблю и устрицы с шампанским (вкус отточил за четырнадцать лет жизни в Paris), и люблю лицезреть красивых девушек, и все это потому, что противоположный конец шкалы человеческой жизни, где унижения, тюрьма, война, смерть, мною хорошо разведан. Я впадаю в восторг от предельной удаленности устриц с шампанским от блюда, которым нас кормили в перерыв в Саратовском областном суде: суп с головами и хвостами килек – блюдо называлось «аквариум». Отвратительная гадость, я вам доложу. Я всю жизнь с пятнадцати лет и по сей день, то есть на протяжении пятидесяти лет (полустолетия!) пишу стихи. Их признают если не наилучшими, то из лучших стихов последнего полустолетия. То есть у меня есть вкус, стиль, и так случилось, что диапазон моего литературного и эстетического вкуса широк: от вонючего пойла с головами килек до устриц и «Вёв Клико» хотя бы.

Я понимал и понимаю рафинированное и изящное, и если удается ополоснуть палату рта глотком Шато-Лафит-Ротшильд, то я простенько радуюсь, а не мучаюсь противоречием между моими радикальными политическими взглядами и глотком Шато-Ла-фит-Ротшильд. Видимо, образ «революционера» у среднего обитателя Интернета связан с голодом и тюрьмой, лохмотьями на плечах и унылым выражением лица. Такое понимание «революционера» никогда не соответствовало действительности. Боевая организация эсэров, к примеру, вовсе не вела пуританский образ жизни, но даже на свои заговоры собиралась по преимуществу в дорогих ресторанах и трактирах. Конечно, эсэров и убивали, и казнили, но они не отказывались до совершения подвигов и от «красивой жизни», если она была возможна. До подвига. Или в перерывах между подвигами. Тот, кому завтра умирать, должен жить хорошо» Под каждым словом мог подписаться Ильич, умевший по-настоящему ценить жизнь.

В британской столице он сразу же пытается учавствовать в политическом движении посещая митинги и демонстрации. Уже через несколько месяцев Ильич попытается организовать международный союз студентов. Это события было сразу удостоена вниманием полиции, которая заинтересовалась молодым иностранцем. Почувствовав неладное, он быстро исчез из их поля зрения, однако в скором времени начал с нуля создавать ревмол Венесуэлы, который должна была иметь свои ячейки во всех странах Восточного Блока. Куратором Ильича тогда стал полевой командир и революционер-боевик Хуан де Диос Монкада Видал, человек скрытный и не любящий шума.

Впрочем из этого ничего получится не могло: неожиданно в Лондон прилетел отец. Рамирес Навас отвез старшего и среднего сына в Париж, чтобы подготовить к поступлению в знаменитую Сорбонну… Все бы так и шло, если бы Ильич вдруг не заявил, что хочет ехать в Советский Союз. Сказать, что все были потрясены – это ничего не сказать: Ильичу уже выписали стипендию в самом престижном учебном заведении мира в Сорбонне, и тут он очертя голову едет на Родину Великой Октябрьской Социалистической Революции.

Решение о создании в СССР интернационального Университета дружбы народов было требованием времени. Необходимо было оказать помощь странам, получившим свободу от колониальной зависимости в период 1950–1960‐х годов. Одной из задач УДН стала подготовка высококвалифицированных кадров для стран Азии, Африки и Латинской Америки, воспитанных в идеалах интернационализма. Но не все меряется политикой – все-таки основной задачей университета было предоставить возможность получить высшее образование молодёжи из малообеспеченных семей.

Приём студентов осуществлялся через общественные организации и правительственные учреждения, в последующем – через посольства и консульства СССР. И снова над нашей историей нависает зловещая тень КГБ; в разных иностранных биографиях Ильича указано, что его поступление в УДН было выхлопочено сотрудником КГБ при советском посольстве в Лондоне. Якобы этот секретный сотрудник помог получить визу и достать билет в Советский Союз, несмотря на то, что у юного венесуэльца не было даже гранта на обучение. Этим еще объясняется и вольготная, непринужденная жизнь студента в столице красной России.

На самом же деле в 1968 году восемнадцатилетний Ильич получил грант на обучение от Общества советско-венесуэльской дружбы, а деньги за билет он заплатил сам, выбрав для путешествия британские авиалинии. Наконец, сам он во время допроса рассмеялся следователю в лицо, когда он с упорством пытался вменить ему вербовку КГБ в лондонском посольстве. «Мне было всего восемнадцать лет», – смеется Ильич. Все было гораздо проще.

Многие юноши, среди которых Ильич и Ленин, мечтали поехать в Москву, чтобы своими глазами увидеть могущественную империю советов. Ильич вспоминает: «Я прибыл в Москву в 1968 году, за несколько дней до своего дня рождения— 12 октября. Мне вот-вот должно было исполниться девятнадцать лет. Я поступил в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. То была пора революционного брожения: движения в поддержку Че Гевары, Мао, Вьетнама, антиколониальные, антисионистские и антиимпериалистические выступления, суровые кризисы биполярного равновесия, от которых выигрывали прежде всего простые люди, а также вспышки подрывной деятельности в странах «реального социализма».

Я приехал в Москву молодым коммунистом и коммунистом же покинул ее 20 июля 1970 года. За это время я стал яснее понимать те внутренние противоречия, которые двадцатью годами позже привели к краху СССР и развалу социалистического лагеря – посмертному торжеству Лаврентия Берии…

О Михаиле Горбачеве справедливо говорят, что он отец «гласности» и «перестройки». Обе эти меры были необходимы, чтобы довести до логического завершения культурное преобразование одряхлевшего «реального социализма». Однако при этом, к сожалению, забывают о том, что Горбачев был первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС, то есть возглавлял русскую колониализацию Северного Кавказа. На этот пост его выдвинул Юрий Андропов, вернейший последователь Берии, не извращенец-психопат, а убежденный антикоммунист. Тот самый Андропов, который в 1956 году яростно воспротивился захвату власти в Венгрии Яношем Кадаром и его товарищами, истинными коммунистами, героями сопротивления первому в истории фашистскому режиму.

Юрий Андропов регулярно ездил охотиться под