Повести и рассказы - Роберт Рик МакКаммон

Интересно, подумал Майкл, совпадение ли это, что священник ждёт меня под большим гобеленом, изображающим волчью охоту? Судьба зверя, впрочем, была незавидной: на гобелене был изображён момент того, как всадники яростно погружали копья в тело обречённого израненного зверя.

— Майор Йегер, — поздоровался священник, поднимаясь со своего места.

— Отец Колльман, верно? — он пожал руку незнакомца. Рукопожатие было жёстким и очень сухим.

— Верно, — Колльман указал на другое кресло, идентичное его собственному, стоявшее напротив. — Присядьте, пожалуйста.

Майкл, как хороший пёс, выполнил указание.

Колльман тоже присел и слабо улыбнулся, казалось, пристально изучив майора. Майкл уже успел сделать с сановником то же самое: высокий и стройный человек примерно сорока пяти лет со светло-каштановыми волосами, чуть припорошенными сединой, с острым носом, длинным подбородком, в роговых очках с синими тонированными линзами, затруднявшими, к слову, прямой зрительный контакт. Тонкие пальцы оканчивались ухоженными ногтями наводили на мысль о сильной чистоплотности и педантичности священника. Чёрные туфли были отполированы до блеска. Запах мыла и лосьона, через которые пробивался аромат парижских духов и спиртного напитка, выпитого в начале дня, едва не сбивал с ног. Кроме того, священник явно был большим любителем лакрицы… вероятно, даже хранил запас в кармане пальто.

— Мы все надеемся на раннюю весну, — сказал Колльман.

— Я не припомню более холодной зимы, — тут же ответил Майкл.

— Но моей собаке, конечно, зима понравилась, — кивнул священник.

— Какой породы ваша собака? — был ответ.

— Обычная дворняга, — последовала завершающая реплика.

Майкл кивнул. Он снял фуражку и уставился на гобелен, решив, что в нём, пожалуй, содержится определённое сообщение. Сообщение, которого он был бы счастлив не получать.

— Ситуация развивается хорошо, — сказал Колльман после недолгой паузы, чуть повернув голову и проследив за движениями нескольких человек, пересекавших фойе. Недалеко, но на безопасном расстоянии на диване сидел пожилой мужчина в компании молодой женщины, с которой он поддерживал тихий и спокойный диалог, казавшийся слегка… пресным. На лицах обоих стояла печать страдания и усталости. Быть может, им недавно довелось навестить в больнице калеку — безрукого или безногого солдата, которого война сделала инвалидом… или выйти с процедуры опознания обожжённого тела, которое когда-то было хорошим немецким мальчиком? Майкл задавался вопросом, сколько ещё таких изувеченных войной людей встретится ему в жизни и в скольких странах? Закончится ли это когда-нибудь?

— Развивается хорошо, — повторил Колльман.

— Рад слышать, — отозвался Майкл, и голос его прозвучал резче, чем ему хотелось.

Священник сцепил длинные пальцы, оглядев пространство. Интересно, о чём он сейчас думал? О Божественном замысле? Услышал какой-то голос из Божественной бесконечности? Майкл спрашивал себя об этом, но задавать этот вопрос вслух не стал.

— Имела место одна деформация, — сказал Колльман.

Майкл ждал и хранил терпение. Деформация. Как если бы это говорил портной, пошивший изделие по неправильной выкройке. Стало быть, теперь требовались серьёзные меры, чтобы это исправить.

— Мы хотим, чтобы женщины не было.

— Не было? Имеете в виду… что её нужно куда-то перевезти?

— Вы понимаете, о чём я.

— Нет, не понимаю, — сердце Майкла будто сжали в тиски. Он не мог дышать, кровь прилила к лицу. — Не понимаю, — повторил он, чувствуя, что голос его звучит предательски слабо.

— Было принято соответствующее решение удалить её. Мы хотим сделать заявление.

Наступил момент, когда Майкл Галлатин почти потерял всё, что выстраивал внутри себя на протяжении стольких лет накопления опыта: самообладание, знания… уверенность в том, что иногда следует подстегнуть людскую глупость на пути к своей цели и своей свободе, сталкивая желания собственного сердца всё ниже и ниже, не обращая внимания на мрачность следующего рассвета, когда волки взвоют от тоски. Он знал, что необходимо было делать, чтобы выжить. Чтобы заставить себя захотеть оставаться в живых.

Он почти потерял это всё, потому что кости его начали меняться, и он поймал себя лишь за секунду до превращения, пока дикость зверя не заставила его показать всем свою истинную суть.

— Заявление? — он едва не прыснул от злости. Лицо его исказила гримаса гнева, и он наклонился к священнику с праведной яростью в глазах. — Какое заявление? Что мы умеем убивать женщин так же легко, как они?

Колльман настоятельно произнёс:

— Успокойтесь, майор, — в голосе его было некоторое снисхождение, как при разговоре с глупым сорванцом.

Майкл изо всех сил попытался выровнять дыхание. Его суставы и кости тревожно ныли, угрожая снова начать превращение в течение нескольких секунд. На затылке под воротником он почувствовал, как через кожу пробиваются грубые мелкие волоски волчьей шерсти. Майклу удалось подавить эту волну, но вслед за ней наступила следующая, и, казалось, этой борьбе с собой не будет конца.

Колльман, глаза которого были скрыты синими стёклами очков, сунул руку в карман своего чёрного пальто, и его пальцы с раздражающе ухоженными ногтями извлекли оттуда пакет лакричных палочек. Он взял одну, положил в уголок рта и предложил пакет Майклу.

— Нет, спасибо, — ответил майор. — Я не алкоголик, так что мне без надобности таким образом освежать дыхание.

Колльман в течение нескольких секунд сидел неподвижно, лицо его ничего не выражало. Пакет с лакрицей вернулся в карман.

— У каждого из нас своё место, — наконец, произнёс он. — Подобные решения принимаю не я, я только посланник. Поэтому передам вам ещё и то, что вам не следует винить нашего общего друга за катастрофу в Арнеме… как не следует винить его и за это.

— Я буду